Бусы из райских яблочек

Отлюбить! И вылюбить!
Когда в Люськином присутствии кто-нибудь произносит слова "любовь", "люблю", у Люськи начинается натуральная мигрень. Если дело, конечно, не касается безобидной, а поэтому святой любви к пирожным, мороженому, тряпкам или любви к собакам-кошкам. Насчет собак-кошек Люся как раз понимает и разделяет.
Но если при Люсе закатить глаза, сцепить наманикюренные пальцы в перстнях и взывать утробно: "Люблю мужа Славу! (любовника Виктора, начальника Сергея, соседа Александра и т.д.)", — у Люси заломит в висках, как от ультразвука. Люся может даже заматериться (да, да, интеллигентная дама Людмила Николаевна Скворцова вполне-вполне — и в три этажа, и в четыре, потом, правда, стыдно).
Еще Люся, даже малознакомым, может посоветовать категорически, совсем даже в духе поэта революции Владимира Владимировича Маяковского:
— Отлюбить! И вылюбить!
Во — слог! Во — интонация!
Сто лет ведь прошло с тех пор, как наивная, прелестная, похожая на лубочную пейзанку своими тугими косами и тугими щечками цвета нежных яблок, застенчиво спрашивала у сидящего рядом мальчика:
— А про что эта песня?
Дело происходило в компании, состоящий сплошь из англоговорящих старшекурсников иняза, говоривших на диковинном языке, составлявшем, по мнению Люси, восхитительную смесь иностранных и вполне наших слов, но звучащих...
Мальчик лениво затянулся длинной и коричневой сигаретой "Бородино" и снисходительно перевел:
— А-а! Удалось полюбить, да опять обломили!
Люся тогда кивнула в такт незатейливой песенке и почему-то навсегда запомнила название группы "Тич ин". Запомнила, потому что запомнила свое чувство, чувство уверенности, что ли, что вот если, к примеру, сама Люся полюбит, а в том, что это случится буквально со дня на день, она ни крошечки не сомневалась, то ей, Люсе, в любви никакой обман не страшен.
Люся росла девушкой скромной, а потому, на взгляд подружек, полной предрассудков. Люсина башка была забита грезами, мечтами, цитатами классиков, кадрами из фильмов. Все это хорошо и нормально. Потому что грезила и мечтала она без припадков, истерики и претензий к окружающей действительности. Ничего она в этой действительности не критиковала, а наоборот даже — принимала как есть, и людей в том числе, со всеми их потрохами.
А сама плыла, как ладья, яхта, каравелла, струг, челн, бригантина — чему-то там навстречу по известным только ей лично меридианам, параллелям. Нормальное девичье движение. И без суеты, кстати.
Под оранжевым абажуром
И в один прекрасный, действительно прекрасный, августовский полдень Люся шла по улице и на пересечении улиц Карла Маркса и Ленина встретила Алешу. И Люся полюбила Алешу. И Алеша полюбил Люсю. Сразу, в секунду и навсегда. О чем-то говорили, взявшись за руки. И потом они поженились и жили счастливо-счастливо. И тот августовский день праздновали, как самый главный праздник своей жизни.
Лев Николаевич со знанием дела всем нам однажды поведал, что все счастливые семьи похожи, а несчастные — несчастливы по-своему. Тем самым и закрыл саму тему счастливых браков. И про Люсино с Алешей счастье что писать-описывать? Про то, например, что свекровь приняла Люсю, как родную дочь, и полюбила ее. Звучит это фантастически и неправдоподобно, но так было.
Как только Алеша (за руку, за руку!) привел Люсю к себе домой:
— Мама, познакомься, это и есть Люся, я тебе столько про нее рассказывал.
Кино! Потому что Алешина мама метнулась Люсю обнимать-целовать и утирать свои материнские слезы радости, еще при этом всхлипывая насчет того, как она рада, как рада.
Потом все немного успокоились и пили чай в комнате под абажуром с тортом "Подарочный". И стол был накрыт ковровой скатертью, Люся впервые такую видела, а поверх — крахмальные льняные салфетки с вышитыми в уголках незабудками и анютиными глазками. И Люся ахнула красоте этой тончайшей вышивки, а Ольга Семеновна польщено зарделась и призналась, что рукоделие — это ее давнишняя страсть и что если Люсенька захочет, то Ольга Семеновна ее всему научит — и ришелье, и болгарскому кресту, и как украсить мережками самое простенькое платьице или кофточку.
И Люся, конечно же, восклицала, что она — обязательно! С радостью! С большой охотой и усердием кинется постигать эти азы, да хоть прямо сейчас!
А Ольга Семеновна весело хохотала и переглядывалась с Алешей, и Алеша весело хохотал. И с таким же хохотом мыли посуду на крошечной и уютной кухоньке, где Алеша сам, все сам, своими руками: вот эту полочку — сам, и кафель — сам, и вообще...
Когда Люся, наевшись торта и напровожавшись вдоль трамвайных путей с Алешей — все расстаться никак не могли, толкались у подъезда, потом опять шли к остановке, уже Люся его провожала, и когда уже отпровожались и распрощались — до завтра, до завтра! И Люся засыпала, снился ей световой оранжевый круг от сборчатого абажура на ковровой скатерти, а за столом — Ольга Семеновна с пяльцами и Люся — с пяльцами.
Дачное варенье
Так, собственно, и случилось.
После свадьбы решено было жить у Ольги Семеновны, в их уютной, пусть и малогабаритной, двухкомнатной квартире. У Люси имелась, конечно, своя жилплощадь, но что такое комната в деревянной, двухэтажной развалюхе с удобствами во дворе? У развалюхи было одно преимущество — она шла под снос, поэтому Ольга Семеновна скоренько велела своему Алешке туда вписаться — мало ли что, вдруг повезет, и дадут квартиру, а лишняя жилплощадь еще никому не помешала.
Люся училась. Завалив поступление в мединститут, она, с одобрения Алеши и Ольги Семеновны, поступила в медицинское училище и, едва закончив, родила Анюту. Как же — вот и знаменитые анютины глазки, которыми были украшены простынки и кофточки, распашонки и чепчики маленькой кареглазой, в свекровь, Анюты.
По случаю рождения внучки Ольга Семеновна прикупила крошечную дачку на берегу Олхи. И каждое воскресенье, если было ясно и тепло, вся семья на старом, еще от деда Алеши доставшемся "Запорожце" выбиралась на воздух.
Алеша возился с мотором, Ольга Семеновна — с внучкой, а Люся варила варенье. Боже, какое это было варенье! Из половинок ранеток, брусники и апельсиновых корочек! Люся снимала пенку, и она остывала на блюдце сиреневым перламутровым кружевцом. Потом Люся торжественно несла блюдце Алеше и кормила его с ложечки, потому что руки его, руки человека рабочего и мастеровитого, были в машинном масле.
И опять был август. И Алеша, со значением поглядывая на отрывной календарь, загадочно исчезал и появлялся уже с бутылкой шампанского или недорогой пузатенькой "Плиски". Ольга Семеновна ставила на стол неизменный торт "Подарочный", и счастье длилось, длилось, длилось, и казалось, что будет так всегда.
Дорогие гости
Люсину развалюху действительно снесли и им дали настоящую новенькую, с иголочки, с запахом краски и свежей побелки двухкомнатную квартиру. Как Ольга Семеновна ни грустила, пришлось ей все-таки помогать переезду. Тем более что Анюта уже подросла, скоро в школу и своя комната девочке просто необходима. И необходимый переезд случился. Но все воскресенья семья неизменно проводила или у Ольги Семеновны, или на даче. А зимой пили чай с вареньем из ранеток, брусники и апельсиновых корочек. А еще Алеша купил новую машину и перестроил дачу, так что можно на даче жить и неделю, и две.
Вот Люся и жила на этой даче с дочкой Анечкой, а Ольгу Семеновну Алеша привозил только на день, потому что ей тяжело ночевать не в своей кровати.
— Я как кошка, — смеялась Ольга Семеновна, — привыкаю к углу.
А у Алеши много работы, потому что надо все успеть, пока есть возможность, он встретил удачно своего давнего приятеля, и тот пристроил его в контору своего тестя, большого-пребольшого начальника. Люся хорошо знала этого приятеля Диму и жену его Риту знала — они были на их свадьбе, а Дима — даже свидетелем. И столько лет не виделись, а потом — случайно, на улице, Алеша заскочил в булочную купить хлеба и баранок, чтоб отвезти продукты на дачу. И Дима с Ритой в дверях булочной. И тут же все собрались и покатили, потому что очень рады, и соскучились, и посмотреть Анюту, большая уже.
И опять был август, и Люся нанизала на нитки красные и желтые ранетки, и они с Аней красовались в этих ранеточных бусах, и так всегда было, каждый август — и варенье, и бусы.
И Рите тоже были пожалованы бусы, только порвались и рассыпались желто-красные райские яблочки. И Рита очень сокрушалась, а маленькая Аня ее успокаивала и предлагала свои, а Рита отказывалась. И все шутили, смеялись, выпивали и остались ночевать, и еще целый следующий день вместе — наговорились, навспоминались, и Люся собрала Диме с Ритой большущий рюкзак с огорода: и зелени, и овощей, и варенья, и они стояли с Анютой и махали вслед машине, когда гости поехали в город.
И работа новая у Алеши была что надо — и насчет денег, и насчет интереса, и вообще. Только времени занимала эта работа прорву, все время, если честно, домой совершенно вымотанный Алеша приходил без сил, настолько без сил — что даже есть не мог, сразу спать, чтобы, дождавшись будильника, вскочить, чмокнуть на ходу сонную Люсю.
Ниточки, иголочки, наперстки
Собственно, вот и вся история про Люсино счастье. А дальше... А дальше вообще будто про других людей история, как будто у них и характеры другие, и свойства души, и взгляд, и строй мыслей. Все другое и чужое, незнакомое.
В общем, Алеша полюбил Риту, а Рита полюбила Алешу. Все это слова про, извините, любовь. Рита приехала сама и сказала Люсе, потому что Алешка не может, у него сердце разрывается.
— Что у него разрывается? — почему-то переспросила Люся.
— Сердце, — Рита с жалостью посмотрела на нее.
На Люсю вдруг навалилась странная глухота, она смотрела на шевелящиеся губы Риты и не понимала ни слова. Ни смысла, ни звука, ни отклика. Потом отчего-то встала мыть посуду, бросила, пустила воду в ванной, замочила белье. А Рита ходила за ней и все говорила, говорила, потом, видно, притомилась, села на кухне и закурила. А Люся нарезала круги по квартире, совершенно ничего уже не соображая, зачем, например, она взяла веник, или вот эти книги — зачем достала она их из книжного шкафа, вышла на балкон, увидела машину Алеши и друг побежала на улицу, когда выскочила — машины уже не было, долго сидела во дворе — тапки на босу ногу, легкая рубашка, очнулась от того, что замерзла, когда вернулась домой, Риты на кухне уже не было, только в пепельнице — раздавленный сигаретный окурок в окантовке оранжевой перламутровой помады.
Такая вот история любви. С Алешей, как Люся ни пыталась, ни рвалась, они так и не поговорили.
— О чем мы будем говорить, — глядя в сторону, сказал он, — Рита уже все...
И тогда Люся заплакала. Первый раз за все время. Она плакала, она рыдала, она умоляла, просила. А лицо ее мужа каменело, и вместо жалости появлялось на нем что-то вроде брезгливости или презрения... И он ушел.
С Ольгой Семеновной Люся виделась еще пару раз. Первый — Ольга Семеновна засобиралась в больницу, и было ей, прихворнувшей, не до разговоров с бывшей невесткой. Второй... Эх, лучше бы его не было.
У Люси, конечно, остался ключ от квартиры, в которой прожила она столько счастливых зим и лет. Конечно, однажды поздним вечером схватила она этот ключ и, едва попав в замочную скважину, распахнула дверь...
Ольга Семеновна, Алеша и Рита сидели за столом под оранжевым абажуром. И все было знакомо. И торт "Подарочный" имелся, и скатерть ковровая, и неизменные крахмальные салфетки с вышитыми незабудками и анютиными глазками. А еще на столе стояла вазочка с ее, сваренным Люсей, вареньем из половинок ранеток, брусники и апельсиновых корок...
Дальше было некрасиво и совсем неэлегантно. Потому что Люся ворвалась, как очень сильный ветер, как тропический циклон, возникающий в приэкваториальных зонах на северной части Тихого океана, в Китае, Японии и Дальнем Востоке, тайфун "Люся" назывался этот смерч, который снес хрупкие чашки сервиза "Мадонна", привезенного Ольгой Семеновной из Чехословакии еще в 1973 году, куда ездила она по турпутевке. Расхлестала Люсечка и сервиз "Мадонна", и из богемского хрусталя вазочку с вареньицем, и тортик смахнула на пол, так что под ее ногами только захрустели вкусные поджаристые орешки, щедро посыпанные на кремовые розочки. И еще Люся что-то кричала, а потом увидела на стене фотографию — снять, видно, еще не успели, портретик в рамочке — улыбающаяся Люся с Анютой, и на шее у Анюты бусики из желто-красных ранеток. Она успела схватить фотографию, и тут наконец проснулся, встрепенулся муж ее драгоценный Алешенька и вытолкал Люсю взашей, прочь из уютной квартиры, где под оранжевым абажуром так славно пить чай с тортом "Подарочный", разглядывать восхитительные вышивки и просить, просить, умолять, чтобы научили так же, чтобы пяльцы в руках, ниточки-иголочки-наперстки...
Времена проходят
Что же было делать? Жить все равно как-то надо было. Хоть сердце стучит, в висках — ломота, желудок — в трубочку, ноги — как сдутые резиновые шланги, иди работай, глаза красные, а улыбайся. Руки дрожат? А с работы вышибут, что дальше? Кому нужна процедурная сестра с трясущимися от глубокого личного переживания руками? Вот и пришлось Люсе брать себя как раз в эти трясущиеся руки.
Когда были отплаканы положенные недели, месяцы и годы, Люся успокоилась. А сцену под абажуром вспоминала с некоторым даже удивлением. И эта она — Люся? Хлестала посуду и орала дурным голосом. Не может быть.
Однако времена приходят и времена проходят. Утро-вечер, заботы. Потом Анюта взялась проверять Люсю на крепость. Девочке пятнадцать, а гонору. В детские сказки про дружбу матерей и дочек Люся перестала верить, когда Анька бросила школу, еле-еле дотянув девятый. Оценки за экзамены ей ставили уже скорее автоматом, чтоб отвязаться от этой крашеной выдерги.
Машина улыбка
О том, что Анька беременна (в шестнадцать!), Люся узнала от соседки, с дочкой которой ее несравненная Анюта бегала на дискотеки. Та же соседка сообщила, что вроде на следующей неделе ей собираются делать аборт. Тоже дочка проговорилась маме.
Люся отпросилась с работы и на ватных ногах побежала домой. Анюта стояла у холодильника и меланхолично поедала огурцы прямо из банки. Разговор у них был короткий. И громкий. Каждый орал что-то свое. Люся высказалась насчет аборта, а Анька сказала "Щас!". Люся поинтересовалась отцом ребенка. Анька сообщила адрес (непечатно). Потом Люся выскочила за дверь, прихватив и дочкины ключи тоже, и закрыла все замки.
На работе она дневала, ночевала, подменяла ночных сестер, нянечек, уборщиц и раздатчицу.
— Ничего, — успокаивала она себя, — еды в доме хватит, есть захочет, сварит, из окна не выпрыгнет — бдительный Алеша-умелец поставил решетки на окна и балкон, когда пошла только первая волна городских краж, дверь железная.
С соседкой перезваниваются, держит руку на пульсе. Телефонный провод Люся, во избежание ненужных разговоров, перерезала самолично.
Встретились мама с дочей через две с половиной недели. Анька встретила ее умытая, в чистом халатике с виноватыми глазами. Поговорили. Нормально поговорили. Обо всем. Единственное, что вызывало тиканье в висках, грозящее перейти в мигрень, это когда Анька залепетала, что у них с Юрой любовь и они хотели пожениться, только потом. Люся не стала интересоваться, где сейчас этот Юра, и так все ясно.
Вот так у них появилась Машка. Люся заканчивает работу, а у дверей больницы уже маячит Анька с коляской, Маша недавно научилась сидеть, и теперь ее не заставишь лечь на бочок. Маша видит бабушку, кричит ей оглушительное и звонкое приветствие, машет ручками хлопотливо, а на шее у Маши — бусики из красно-желтых ранеток.
Варенье, кстати, они с Анькой варят по-прежнему, Люся уносит на работу, и они с удовольствием пьют чаек с сестричками. Иногда подсаживается какой-нибудь больной, и его угощают. Вот этот, Александр Григорьев из 18-й палаты. Смешной мужик! Я, говорит, когда увидел вас троих на улице — с дочкой и внучкой, понял, что хорошо вам, конечно, троим, но со мной будет лучше. Вот ведь болтун какой!

Метки:
baikalpress_id:  25 968