Может быть, может быть...

Талант администратора
Первый раз судьба учудила, выдав Светке в свекрови Полину Викторовну. Тогда в Иркутск в командировку приехал отец и удивленно поднял брови при знакомстве с будущей родственницей. Держался подчеркнуто сухо и от дальнейших встреч "вот так посидим по-свойски" отказался. Полина такому хамству, как она тотчас же выдала Светке, "конечно же, не удивилась" и добавила, нагло глядя в глаза невестке немигающей прозрачной змеиной зеленью.
— Какова яблонька, таковы и яблочки.
Светка покраснела, принялась отца оправдывать, извиняться, зачем-то приплела (со стыдом потом вспоминала и винила себя) смерть матери, и что отец изменился страшно, характер испортился и вообще стал нелюдимым и раздражительным.
И что ей было лезть? Полине все равно не угодишь. Никогда и ни в чем. Плохо уже то, что отец мало того что инженер (конечно, интеллигенция, куда уж там! — кривлялась свекровь), а еще и главный инженер. А Светка потому и лентяйка, что ей все сыпалось с неба, и сама как сыр в масле. Не то что сама Полина, все своим горбом, ничего даром, все пришлось зарабатывать-отрабатывать.
Никакая она, кстати, и не Полина. Может, если бы оставила себе свое простое, как бы из деревенских сказок, имя Прасковья, так и жизнь ее была бы спокойнее и характер не такой вздорно-склочный. Но вот вышла она замуж за Лешкиного папаню-военного, который в их поселок приехал навестить дальних родственников, и, Прасковья, переименовав себя в загадочную Полину, круто поменяла судьбу, отказавшись, кстати, и от деревенской родни. С тех пор на малую родину ни ногой.
С Лешкиным отцом они прожили всего-ничего, ровно столько, чтобы родился мальчик, и Полина Викторовна выбила себе, с ума сойти, смогла же, двухкомнатную квартиру. Еще обнаружила она в себе таланты администратора, вот и подвизалась с тех давних пор эдаким маленьким начальником почему-то исключительно при парикмахерских.
Ее совершенно не раздражали запах химикатов, недовольство клиенток и склоки дамских и мужских мастеров. Склоки и разные скандалы и скандальчики — это вообще ее родная стихия. Она ныряла в громкий ор, как рыбка — в набегавшую волну. Ох, и молодела сразу Полина Викторовна, поднимая тон своего визгливого голоса все выше и выше.
Разумеется, Лешка при такой матери вырос вполне забитым рохлей. Полина так и говорила:
— Рохля ты, Алексей, за себя постоять не можешь.
Постоять за себя, в ее представлении, — это втихаря подбить рогаткой лапу соседскому коту, который взялся вдруг ходить к ним на балкон и однажды умудрился сожрать там полпротивня пельменей, которые домовитая Полина Викторовна слепила к празднику.
Как Полина Викторовна ни настраивала сынишку проучить кота, Леша — ни в какую, вот никакого понятия у человека, что если посягнули на твою собственность, то накажи обидчика.
Своим горбом...
Светка Полине не понравилась сразу. Как ни странно, прежде всего тем, что без памяти влюбилась в ее сына. Вот если бы, к примеру, она была бы по его адресу так же скептична и насмешлива, то тут, возможно, они бы и нашли общий язык. Но Светка заладила как попугай — и такой Леша, и эдакий, и всем хорош.
Полина Викторовна с подозрением всматривалась в простодушное личико невестки и все пыталась подловить ее на лжи, но вот не врала Светочка ни себе, ни окружающим — действительно пылко и доверчиво влюбилась в единственного сына Полины Викторовны — Алексея.
Парень был не особенно выдающейся внешности. В институт пролетел, недобрав баллов, ушел в армию, оттуда писал матери подробно и обстоятельно, как она говорила, "ерунду всякую", посылок не клянчил, денег не выпрашивал. Служил да служил себе. А когда вернулся, собрался опять документы подавать в институт, но Полина Викторовна возмутилась:
— Это ты, значит, учиться будешь, а я тебя корми-одевай! Нет уж, дудки, это ты мне должен.
На работе Полину Викторовну принялись стыдить: да как же так, как же можно парню жизнь ломать, если у него мечта — образование получить!
На что Полина Викторовна равнодушно замечала — сами не выучились — и ничего, прожили честно, никому не кланялись, свой кусок заработали, своим горбом и так далее. Кстати, про честность — это любимый конек Полины Викторовны. Чрезвычайно она гордилась собой в этом плане — "что никогда, дескать, чужого..." На что ей однажды крепко пьющая, но работящая уборщица Яковлевна заметила тихо:
— Чем ты, Полька, гордишься? Что не своровала ничо? Так ить все так — и не воруют, и не гордятся.
С Яковлевной напрямую Полина Викторовна связываться боялась, та сроду не повышала голос, но именно тихим своим шепотком могла так осадить. Себе дороже, короче, связываться с Яковлевной. Пьющая тем более.
Леша, похоронив детскую мечту о студенчестве, пошел работать на автобазу механиком. И два раза в месяц деньги — аванс и получку — отдавал матери. Та, аккуратно пересчитав денежки, выждав мучительную паузу, выдавала ему когда десятку, когда две, а деньги копила, пока их, потом уже, потом, спустя годы, не сожрала инфляция. Вот реву-то было!
Шутка такая
Света к моменту встречи с Алексеем благополучно училась на музыкальном отделении пединститута. Перспектива прослеживалась вполне определенно: Света готовилась к великому поприщу педагога, когда все ученики — будущие Рихтеры. Но институт она сама закончила кое-как, на госы ходила плотно беременной, и оценки ей ставили скорее из сострадания.
Анька родилась и болезненной, и крикливой. Ни о каких няньках в то время и не говорилось. Все стояли в очереди на ясли, на детсады. Очереди двигались медленно. Света бегала, кого-то уговаривала, совала подарки, подарки брали, но ничего не обещали.
Леша к тому времени ушел с автобазы, где как раз и имелись ведомственные садики. Сманил его заезжий говорливый южанин, пообещав кисельные берега и молочные реки на строительстве каких-то бань, дач и коттеджей. Леша раскрыл рот и возмечтал о машинах, гаражах и моторных лодках.
Светка, решив, что это шутка такая — вот с чего нормальный мужик, разменявший к тому времени тридцатник, несет какую-то ахинею о грядущем обогащении. И суммы назывались такие, что ни в сказке сказать... И не за год, к примеру, а недельный заработок — и хлоп, у тебя гараж, месяц работы — и у тебя машина. Конечно, Светка засмеялась заливисто. А Леша обозлился и ушел, хлопнув дверью. Через пару дней он действительно собрал рюкзак и отчалил за своим длинным-предлинным рублем, совершенно, кстати, не поинтересовавшись, как Светка тут будет крутиться с крошечной дочкой.
Балаган
Ее, конечно же, навещала свекровь, но в основном для того, чтобы помотать нервы. Светка к тому времени устроилась мыть пол в ближайший гастроном, и такую работу иметь считала за благо. А насчет преподавания музыки талантливым ученикам все как-то не складывалось. Слишком много желающих.
Потом Светка устроилась сметчицей — помогла давняя знакомая, пришлось Светке учиться этому делу, скрепя сердце и напрягая мозги, которые никак не хотели слушаться. Работу свою Светка не любила, соображала в этом плане плохо — организм сопротивлялся изо всех сил, но там помогли с садиком, из ясельного возраста Анька понемногу вырастала.
Леша приезжал редко. Как-то его приезд совпал с командировкой отца, который тоже без большой охоты навещал дочь и внучку, слишком уж грустную картину видел он. А в тот отцовский приезд Леша устроил соло рабочего человека, который "своим горбом"... Песня была старая и известная. Леша подливал себе водочки и говорил глупости. Отец сидел рядом и морщился как от зубной боли. Его глаза, обращенные к дочери, как будто спрашивали: "Вот зачем тебе этот балаган?"
Дальше — больше и лучше. Заболела Полина. Сначала Светка каждый вечер бегала навестить свекровь, но разорваться на два дома было не под силу. И Света настояла, чтобы Полина Викторовна переехала к ней. Полина неожиданно легко согласилась — самой уже обрыдло лежать одной, голодной, в пустом доме.
Подросшая Анька сразу заорала, что она не пустит бабку в свою комнату, потому что "бабка воняет". Света, увидя перекошенное лицо дочери, почувствовала первый раз в жизни, что у нее земля уходит из-под ног.
Но это были только цветочки.
Инопланетяне
Полина Викторовна в лучшие свои дни не отличалась манерами, а тут она просто изводила невестку. И бульон пересолен, и подушка лежит высоко, и подушка лежит низко, и в комнате душно, и в квартире сквозняки, и дочка у Светки хамка, и сама Светка...
Света терпела, уговаривала себя, что больной человек — плохо ей, потому и злобствует. Выздоравливала Полина долго, словно сама хотела продлить дни и недели своего недуга, всласть поизмывавшись над безропотной невесткой.
Случайно Светка узнала, что Леша давным-давно вернулся со своих заработков, живет в квартире Полины, да не один, а с веселой разбитной бабенкой, как доложили Светке — сплошь увешанной золотишком. Леша действительно купил машину и гараж, а может быть, даже и моторку.
Встретились они года через два — Леша зашел насчет развода, лениво кивнул матери, та тотчас шмыгнула в комнату и уже не высовывалась, про Аньку он даже не спросил.
Леша раздобрел-растолстел. Работал в такси и на жизнь смотрел посмеиваясь, а на Светку — свысока. В углу рта у Леши посверкивала парочка золотых зубов. Был этот мужчина с далекой, незнакомой Светке планеты.
У Леши оказались знакомые где надо, и развели их в один день.
Полина Викторовна продолжала жить у Светки, неизвестно на каких основаниях. При Аньке бабуля отмалчивалась, уходила в комнату, которую уже называла своей, и тихо шуршала там страницами дешевого любовного романа.
Но, когда Анька уходила в школу, а Света еще моталась по дому в лихорадочных поисках нужной бумажки, которую затырила неизвестно куда, Полина Викторовна, прикрыв локотком нужный документик, с удовольствием наблюдала за лихорадочными поисками.
Торт
Навестили Светку как-то однокурсники. Приехал Илюша Образкин из Израиля, вот они и забрели с давнишним своим приятелем Панариным к Светке на огонек. И Образкин и Панарин слегка кадрили Светку во времена их далекого студенчества. Зашли по старой памяти, а Образкин — по понятному чувству сочиненной только что ностальгии.
У Светки в тот день стоял несусветный бардак. Она которую неделю собиралась мыть окна, мыть пол, стирать. Но все недосуг, замучили проверками на работе — у начальства пару раз в год случались приступы ревизорства, когда каждую бумажку пересматривали по шесть раз.
Светка, умотанная жизнью, открыла бывшим своим кавалерам в трениках, растянутой майке в пятнах неизвестного происхождения, драных шлепанцах, а в руках здоровущий кусок ливерки.
Когда Светка увидела роскошных, пахнувших заграницей и респектабельностью, приятелей, то первая реакция — стыд. Светка подавилась своей ливеркой, понеслась на кухню отпиваться водой. Друзья потолкались в прихожей, заваленной разномастной обувью, пока Светка, прокашлявшись, не крикнула, что она сейчас, она через минутку.
Светка заметалась по кухне, скидывая грязную посуду в мойку, схватила груду несвежих полотенец, поволокла это добро в ванную, на ходу запнулась о шнур от стиральной машинки, протянутый через всю кухню к единственной работающей розетке, чуть не упала, зашибла коленку и... зарыдала в голос.
Образкин и Панарин прошли бочком, чтобы не свернуть по дороге стремянку, увешанную как елку зонтами, сумкой и прочей дребеденью, которую вообще-то лучше на мусор, на помойку.
Светка наскоро вытерла глаза, присела на краешке стула и сухо, почти церемонно предложила гостям стулья. Образкин и Панарин с недоумением разглядывали Светку, а она под их взглядами покрывалась красными пятнами. И видела себя их глазами: отросшую свою идиотскую химию — и кто ее надоумил сделать перманент, — куцый хвостик волос, перехваченный черным ботиночным шнурком, глаза, в полукружьях подтекшей туши, руки, не видевшие маникюра, кухонный бардак, имя которому — бедность. Стыд, стыд и стыд.
Потом на кухню выползла свекровь в каком-то немыслимом синтетическом халате, начала идиотские расспросы. Панарин отвечал вежливо, а Образкин оторопело молчал. Дорогие гости посидели с полчасика, свекровь хищно поглядывала в сторону торта, коробку Светка так и не догадалась открыть. И чаю — не догадалась. А когда они ушли — Светка заперлась в ванной и целый час там рыдала.
Когда она, вконец уставшая от слез, появилась на кухне, свекровь торт уже доедала — стоя, орудуя суповой ложкой. Светка сгребла пустую коробку и поволоклась на мусорку, а потом часа полтора сидела на детской площадке, сгорбившись, в песочнице. Было так больно, что слез уже не было.
Пора и честь знать
Утром свекровь закатила очередное представление, пройдясь и по вчерашним разодетым гостям и по Светке-лахудре, которая выглядит как чувырла.
Светка уже собралась выйти за порог, а потом, словно вспомнив что-то, спокойно произнесла:
— Зажились вы здесь, Полина Викторовна, пора бы и честь знать.
Свекровь только презрительно хмыкнула.
Вечером Светка методично ходила по квартире и, не обращая внимания на истерические вопли и слезы свекрови, собирала ей вещи. Потом она позвонила Леше и сказала, чтобы он немедленно приехал и забрал мать. Что-то было в Светкином голосе, что Леша примчался тут же, не прошло и десяти минут.
Растерянная Полина Викторовна все никак не могла поверить, что жизнь ее в этом доме закончилась окончательно и бесповоротно.
Леша тяжелым взглядом зыркнул на мать и взялся за баулы с Полининым добром.
Ушли они из Светкиного дома молча, не попрощавшись.
Генеральная уборка
А потом Светка целый месяц, наверное, мыла и скребла квартиру. Сколько они с Анькой перетаскали всякого хлама на помойку — не сосчитать.
Анька приходила из школы и с радостью помогала матери, а Света даже взяла отпуск, чтоб привести в порядок квартиру, раньше похожую на бомбоубежище, в которое бомба все-таки попала.
... Перед отъездом Илюша Образкин решил все-таки зайти к Светке и попрощаться. Чувствовал он какую-то странную свою вину, и, как Панарин его ни уговаривал — мол, ты посмотри, на кого Светка стала похожа, нужно тебе сто лет, Илюша все-таки пошел.
Пришел — и не узнал. Вернее, узнал прежнюю Светку, и в дочке Ане узнал Свету. И сидели они в просторной кухне, залитой теплым осенним солнцем, и пили чай с черничным вареньем.
Через месяц Света получила приглашение посетить Израиль — приглашение для себя и для дочки. А потом еще и позвонил Илюша и странным, срывающимся голосом спрашивал, приедут ли они, а Светка смеется молодым звонким голосом:
— Может быть, может быть...

Метки:
baikalpress_id:  25 997