Единственная женщина, единственный мужчина

Просто скучно
Мишаня — прелесть, веселый, улыбчивый. Ванька-встанька, короче, которого обидеть нельзя, потому что он такой — необижающийся. С Валюшкой Мишаня дружит. Много-много лет. И зим, кстати, потому что зимой — когда ветер, снега, опять ветер и опять снега — лучше все-таки сидеть на Валюшкиной кухне, прихлебывать там свою водчонку, тем более что Валюшка насчет выпить вообще-то пас — не любит, скучно ей, сразу в сон и изжога. И чего тогда мучиться? Если по выпивке у Валюшки никакого веселья, а с минералки, сока и просто воды из-под крана — остроумие и каламбуры.
Мишаня, конечно, дергается — вопросы задает насчет уважения, но Валюшка морщит страдальчески свой веснушчатый носик, Мишаня тогда и отстает — в смысле "давай за!". Что самому, впрочем, не мешает стопочку за стопочкой, к сожалению, без закуси. Валюшка с трудом тогда вливает в него чашку сладенького чайку и вызывает тачку, сама же ее проплачивает. И так до следующего раза.
О том, что Мишаня может где-нибудь не там выйти, беспокоиться не надо. Мишаня потрясающим образом может группироваться и, если приспичит, приходить в себя. В этом смысле он, наверное, хитрый, как полковник Исаев-Штирлиц на швейцарской границе. Когда надо, Мишаня встряхнется от любого алкогольного обморока — свеж, бодр и улыбчив. Такое вот свойство организма. Только позавидовать остается.
Валюшка у Мишани — подруга-наперсница. Иногда он, конечно, достает ее своими монологами, тогда Валюшка говорит свое суровое "нет" на Мишанино предложение насчет пообщаться. Раньше, когда была поюнее и, соответственно, повежливее, подпускала интонацию сожаления и скорби вперемешку с отчаянием — сокрушалась, что неотложные дела и заботы преградой стоят между ними и не дают встретиться. Сейчас, конечно, лень изображать всю эту гамму и палитру.
Она просто говорит:
— Да ну, неохота.
Так прямо и говорит: неохота. Другой бы обиделся вусмерть. Но Мишане обижаться на Валюшку не с руки — куда он еще будет таскаться со своим нытьем и бутылочкой недорогого пойла.
Кстати, Мишаня — жадный. Нет, он, конечно, может купить какую-никакую шоколадку-мармеладку, но лучше все-таки так. И потом у него делается такое страдальческое личико...
Вот тогда сам по себе возникает вопрос — на кой, спрашивается, Валюшке все эти хлопоты с Мишаниными визитами? Валюшка, как большинство женщин, к анализу не способная, но способная к спонтанной реакции, название которой — жалость. И еще, наверное, привычка. За столько лет-то... Это ведь только кажется, что город большой — и людей там полно. На самом-то деле тех, с кем охота видеться, — раз-два и обчелся. А Валюшке, как любой девушке, тоже надо и взбодриться, и впечатлений набраться новых, поэтому в своем выборе — принимать или не принимать Мишаню — она не всегда руководствуется соображениями провести вечер "с интересным человеком". Какой уж тут интерес, когда все наперед, в принципе, известно. А просто скучно.
Герой нашего времени
Давным-давно, в прошлом веке, когда деревья были большими, девушку Валю, тогда студентку первого курса самого что ни на есть государственного университета, который так и звали — гос, угораздило влюбиться до потери памяти. Объект этой неземной Валиной страсти их однокурсником, что было бы тогда понятно — общность знаний и интересов и т.д., не был, он вообще ничьим однокурсником уже года два как не был — туманно намекал на какую-то загадочную историю, с ним приключившуюся, какое-то свободомыслие, что ли, помешавшее продолжить ему образование, иногда подливал романтического киселя — тоже намеками, конечно, — насчет страстной и запретной любви с чьей-то то ли женой, то ли племянницей-дочкой-кузиной из профессорско-преподавательского состава — отчего и был отчислен ревнивым кем-то и влиятельным. Короче, башку у девушки сносило. Томности, загадочности и сломанная судьба. Нет бы кто умный напомнил отличнице Валентине, что она это все в школе еще проходила, изучая творчество великого русского поэта Михаила Юрьевича Лермонтова и получая законные пятерки за сочинения по произведению "Герой нашего времени". Никакие ей, конечно, Грушницкие с Печориными в голову не шли, а видела она только один тонкий профиль, глаза, смотрящие ей в душу, и грустную улыбку.
Как уж Вале, совсем не роковой красавице, считала она себя девушкой абсолютно заурядной, удалось привлечь внимание этого как раз незаурядного Олега, непонятно. Но Олег вдруг зачастил к ним в универ, встречаться, вроде, с друзьями, но видно было, что встречать Валю. Такую немодную — юбка-кофта, невидную — простенькая оправа очков и сумка-портфель из кожзама. Валя, конечно, не была совсем уж пришибленной, и юморок имелся — когда шуткой на шутку. Но на курсе учились такие звезды! В таком прикиде! Что Валя резонно, совсем даже не углубляясь в самоанализ, рассудила — где уж нам уж, куда уж!
Да! Да! Да!
Но короля, как известно, играет окружение. И Валина университетская компания в данном случае не исключение. Потому что как бы не выделывались молодые люди, срывая свои молодые глотки криком: "Я первый, я лучший!", мозги-то тоже присутствовали. И оценить поддержку, теплоту, ненавязчивую заботу — речь, понятно, о Вале — смогли даже попавшие в гормональный шторм юноши, ее окружавшие.
А двое из этих юношей-однокурсников как раз и были Олеговыми приятелями, так что характеристики Валентине были выданы четкие и объективные, как рекомендательные письма: "Умна, ответственна, не зануда". Потому что к концу первого курса все красавицы были разобраны по косточкам, что иногда отнюдь не в пользу красавиц. Быть красавицей вообще-то дело хлопотное. Понятно, что не угодишь на всех, есть и просто обиженные. Да ладно, не о том речь. Речь все-таки о Вале.
У Олега к моменту их встречи действительно была какая-то дурацкая история как раз вот с такой патентованной красавицей, которая ни за что ни про что швырнула любящее Олегово сердце подальше от себя — в кусты, в придорожную канаву. И не оглянулась.
А Олег взялся поэтически-драматически-кинематографически страдать, потом встретил полную красавицеву противоположность — Валю, добрую и неподлую, и почти с ходу предложил ей руку и сердце. Так, немного даже истерично.
А неискушенная Валя, напридумывав себе каких-то героев в образе Ромео — Леонарда Уайтинга из потрясной киношки Франко Дзеффирелли, конечно же, закивала польщено "Да! Да! Да!".
Олег вообще-то малый с определенной придурью, про таких можно смело сказать: "Читать — глаза портить". Вот он как раз читал модные тогда и труднодоставаемые книжки, из тех, что дают на день-ночь, потому что очередь из таких же страждущих припасть к основам... А Олег не просто читал, он еще и себя лепил под героя, и, по возможности, окружающих, и, соответственно, ситуацию.
А еще он не работал. Кормила-одевала его маманя, медсестра из больницы, которая в глубине души сына справедливо считала олухом царя небесного. Уж такой поэтический задор, такой задор. Который не мешал этому Чайльд-Гарольду со скорбной миной выпрашивать у изработанной на ночных дежурствах матери новые джинсы, ботинки или свитерок. Любил Олежка модненько прибарахлиться.
В Москву! В Москву!
Ну, в общем, поженились Валюшка и Олежек. Валюшка, совершенно упоенная новыми впечатлениями, даже свезла новоиспеченного муженька своим родственникам на смотрины в столицу нашей родины. Олежа, на фоне московских персонажей, малость подрастерялся, но быстро очухался и спрятался за узенькую спинку влюбленной Валюшки.
Московская Валюшкина родня произвела сильное впечатление на поэтическую натуру сибиряка. Коренные москвичи показали истинные, знакомые только по книжкам Гиляровского хлебосольство и радушие. Олега приняли как продолжение любимой всеми Валечки и потому залили вниманием, ласками и подарками.
А Олег вдруг, чего уж греха таить, засыпая после долгого дня, полного приятных дел, в уютной спаленке где-нибудь в районе метро "905-го года" или на Семеновской, мечтал, что коли так недурно все складывается — зовут же Валюшку в аспирантуру после окончания, так почему бы и не в Москву, тем более видно же — все тут схвачено?
Но Валюшка по приезде домой затеяла вдруг беременеть, брать академы и вообще вести себя как-то непредсказуемо. А потом вообще огорошила:
— Учебу бросаю, хочу сидеть дома и воспитывать детей!
— Так-то оно так... — растерялся не готовый к таким поворотам Олежек, — но ведь наука, ты хотела в аспирантуру, в Москву...
— Разве? — удивилась Валюшка и рассмеялась. — Что ты! Я девушка сугубо провинциальная, я Москву выдерживаю от силы месяц, а потом мне домой охота: на трамвае прокатиться — от трампарка до вокзала.
Олежа тогда впервые почувствовал прилив раздражения — строптивая Валя никак не укладывалась в образ покорной и понимающей, что самое главное, подруги жизни.
Но пришлось сдержаться и перенести этот серьезный разговор о грядущих планах — потому что зачем спорить с женщиной, которая ждет ребенка?
Горшки, пеленки, халаты...
Родился Никита. А раздражение Олега все росло. Потому что возня с младенцем его никак не приколола. Но конечно, вымучивал из себя улыбку, когда Валюшка совала ему в руки мальчика.
И все это продолжалось недолго. И скоро стало заканчиваться. Хотя на самом деле закончилось в один день.
Валюшка вот так однажды сунула Олегу в руки гукающего Никиту, сама меняла пеленки, и вдруг Никита, что естественно, пустил желтую дорожку на новые светлые парусины, брюки Олега. Олег вдруг затрясся, на вытянутых руках затряс ребенка, заорал дурным голосом:
— Убери, забери его! Он меня всего перепачкал!
Валентина быстро оглянулась и быстро же забрала крайне удивившегося Никиту такой странной отцовской реакции.
Никита смотрел во все глаза на орущего папашу. Никита, что удивительно, совсем не испугался, а удивился. Такое вот удивительное удивление у ребенка, которому и года не исполнилось.
Олег орал, что ему все надоело: горшки, пеленки, халаты, грудное вскармливание, колыбельные, прогулки, сказки на ночь, развивающие игрушки, встрепанные волосы Валентины — все, все, все на-до-е-ло!
— Заткнись, — сухо прервала этот неожиданный монолог Валя, — возьми себя в руки и заткнись!
В этот же день Олег гордо удалился баиньки в отдельную коечку в другую комнату. Поизображал оскорбленную гордость и попранное самолюбие неделю или две. А потом, выждав момент, когда Валентина с Никитой отправились в дальнюю прогулку в Центральный парк, собрал вещицы и отчалил. Благо, уже было к кому.
Спасибо, помаленьку
Валентина не кинулась на поиски, не рвала волосы, не рыдала в подушку, училась на вопросы знакомых "Как дела?" отвечать сдержанной спокойной улыбкой "Спасибо, помаленьку".
И не потому, что сделалась она в одночасье такой сильной и гордой, просто ей в один грустный вечерок пришла в голову простая мысль, которая ее тогда и спасла: "Без Олега лучше, потому что с Олегом — суета, суета, суета. А что толку от суетливой матери для ребенка. Ноль толку. Поэтому сейчас задача номер один — быть своему сыну хорошей матерью. И отбрасывать как незначительное то, что этому мешает".
Конечно, легко придумать, трудно сделать. Особенно когда ты одна. Валентина, кстати, долго скрывала, в том числе и от многочисленной родни, свои перемены. Не хотела давить на жалость.
Вообще-то очень трудно было. Но вот тут резонный вопрос — а кому легко? Правда, кому? Ведь все подарки судьбы, если они валятся, приходится отрабатывать. Все подарки — это только аванс.
Один-один
С Мишаней Валентина познакомилась в гостях, когда стала выбираться, когда почувствовала, что Никите уже маловато ее общества. Но выбирала она такие дома, где ее приход с ребенком — не обуза для хозяев. Вот бы все матери с орущими младенцами понимали, насколько их визит в тягость.
Мишаня тогда вызвался проводить Валентину с Никитой. Мишаня, пока ехали в трамвае, очень Никиту смешил, и, когда пришла пора прощаться, Никита, умоляюще глядя на мать, упросил ее угостить дядю чаем.
И Мишаня вдруг зачастил в их дом, возился с ребенком, оставался с ним, когда Валентина надумала вдруг восстановиться в универе и гоняла по вечерам на учебу, переведясь на заочное.
Конечно, не все просто. Мишаня даже приударил было за Валюшкой. Валюшка рассвирепела и поставила наглеца на место. Изрядно удивившийся Мишаня дал ей остыть и сбег из квартиры, изобразив пристыженного. Через пару недель заявился как ни в чем не бывало.
А спустя год или полтора Валентина, в силу уж какой дури или минуты простительной бабьей слабости и, кстати, приняв на грудь не свойственное ей совсем горячительное, взялась вдруг отчаянно и неумело с Мишаней заигрывать и кокетничать, используя совсем уж запрещенные методы, говорить о которых неловко.
Ошарашенный Мишаня натурально обомлел и ретировался от страху от вида этой незнакомой ему барышни. Проспавшаяся Валентина, выпившая ненужное ей количество коньяку, со стыдом вспомнила свои выступления и взялась искренне каяться перед явившимся спустя месяц Мишаней. Один-один.
Мишаня благородно заверил даму, что она и не вытворяла ничего такого из ряда вон. А потом, спустя много-много лет, жалел о своей трусости.
Тарелка супа
Мишаня за время своей дружбы с Валюшкой пару раз женился, приводил невест к Валюшке знакомиться, спрашивал: "Ну, как?" Валюшка по обыкновению советовала "не спешить". Однажды Мишаня, сам того не ведая, отчебучил: привел Валентине на смотрины девушку, которую, не подозревая, конечно, об этом, увел у бывшего Валюшкиного мужа — Олега.
Но девушка-то, конечно, была в курсе. Очень она нервничала, слишком много пила, а потом расплакалась у обалдевшей Вали на плече и жаловалась, что ее никто не любит, а Валю, наоборот, любят.
Валя, вместо того чтобы почувствовать в бедной гостье сестру по несчастью, испытала вдруг припадок такой душевной неразберихи. Чего-то вдруг прошлое нахлынуло, Валя занервничала, накинула упившейся в дугу барышне пальтецо и отправила и ее, и Мишаню восвояси, прочь, в ночь. Что, наверное, некрасиво и невежливо.
Кстати, девушка эта долго мотала Валентину потом покаянными звонками и предложениями встретиться и поговорить. Валентина все отнекивалась, а потом вдруг почти грубо попросила, чтобы оставили ее в покое, и швырнула трубку.
Своих редких сердечных дружков Валентина, сама себе не отдавая в этом отчета, от Мишани скрывает, тем создавая ему иллюзию, что он в ее доме — единственный и долгожданный. Иногда Валентина перебравшему по обыкновению Мишане говорит, то ли смеясь, то ли серьезно, что фактически он, Мишаня, и есть единственный мужчина ее жизни.
Мишаня тогда важно кивает, отбывает на тачке в ночь и, подремывая там в тепле, думает, что жизнь, не соединив их с Валькой гименеевскими узами, соединила посильнее, чем спанье в одной коечке.
Есть дом, где выслушают, займут денег, нальют чаю, поделятся нехитрым ужином, на всю галиматью, что несешь, улыбнутся снисходительно. Принимают тебя таким, какой ты есть! Супу! Супу всегда нальют!
Мишаня ежится, запахивает свою курточку, говорит таксисту адрес очередной барышни и думает, что какой же он все-таки жлоб — так и не сподобился ни разу подарить цветы единственной женщине в своей жизни...

Метки:
baikalpress_id:  1 652