О бедном гусаре замолвите слово

Тяжелый взгляд бывшего начальника

Жениться все-таки пришлось, как Коляша этому ни противился. Но Алкины родители, в основном, конечно, папахен — начальничек на пенсии, глядя на Коляшу исподлобья немигающими глазами, серьезным, надо сказать, взглядом, поставил ультиматум — или запись в бюро гражданского состояния, или катись ты, Коляша, на все четыре стороны.
Алка, стерва хитрая и трусливая, конечно, исчезла предусмотрительно минуты за три до того, как папахен предложил поговорить.
— Я в булочную!
Сорвалась вдруг неожиданно, хотя в доме хлеба этого... И черный бородинский, и батон, и печенья-сухариков с изюмом сам лично Коляша прикупил, зная, что в гости пожалуют Алкины родители. Пожрать в их семействе все любят.
— Ты вот что, Николай... э...
— Петрович, — подсказал на автомате Николаша, нутром чувствуя, что "скоро грянет буря".
— Так вот, Николай Петрович, годков, я вижу немало тебе, а и Алка не школьница.
Коляша поежился под тяжелым взглядом бывшего начальника и с тоской понял — все, хана, влип. Катиться на все четыре стороны, во-первых, не хотелось, а во-вторых, несмотря на неимоверное количество — в силу естественной Коляшиной любви к приключениям и новым знакомствам, адресов приятелей-приятельниц — было некуда. Одно дело — пробухать денек-другой у давнишней знакомой, а другое дело — заявиться к этой знакомой насчет жительства-сожительства.
Мифы это все и легенды, что все бабы уж так страстно рвутся к упорядоченной жизни вдвоем с мужем. Хотя какой с Коляшей порядок? Ну побренчит вечерок Коляша на гитаре, потравит анекдоты, зальет в уши хозяйке ведро сладкого варенья комплиментов. Ну день, ну два, ну четыре. А потом — все одинаково и с раздражением: шел бы ты уже, Коляша, праздники кончились.
Вот это как раз и обидно. Потому что приятельницы эти были старинными, а в свое время и боевыми, подругами. И хорошо Коляша помнил то время, когда барышни чуть ли не в очередь становились. Любой было лестно хвастануть перед зазнавшимися товарками, что вчерашний, к примеру, вечерок Коляша провел с ней. Ох, какая мода была на него! Только когда это было? Так ведь недавно, казалось бы, позавчера и было, буквально третьего дня.
И думалось, что будет вечно — позвонил, пару шуточек, то-се, а барышня уже в нетерпении:
— Чайник ставлю! Приезжай скоренько!
Какой уж там чайник. А насчет огненной воды?
Двадцать лет спустя
И знает Коляша, что те полчаса, что он добираться будет до адресочка, барышня проведет перед зеркалом, глазки-ротик подкрашивая, да к соседке побежит денежкой разжиться — на форс-мажорный случай, когда сядут и вдруг не хватит. Да, предусмотрительные были барышни... А красотки какие! Цвет города, можно сказать. А Коляша еще капризничал и ломался: поеду — не поеду. Барышни еще уговаривали, порой умоляли.
Алка намекнула как-то, что с Коляшей они познакомились лет двадцать тому назад.
— Да? — равнодушно и вежливо протянул Коляша.
Куда там бедной Алке тягаться с теми, прошлой жизни, красотками из бывшего круга общения Коляши. Прямо сказать, не вышла Алка статями, чтобы вспомнить ее через два десятка веселых, полных разных знакомств, лет.
Алка даже фотки сунула той поры.
— Вот узнай меня!
Коляша тыкал пальцем в первую попавшуюся физию.
Алка обиженно надувала губы.
— Ну чего ты! Посмотри внимательней, — добавляла уже с некоторым напряжением.
Вообще-то Коляша, отдать ему должное, не был никаким любителем, а уж скорее профессионалом-коллекционером, в смысле женского пола. Он умудрялся так настроить свой организм, что глаз его просто не видел, не замечал кривенькой ножки, толстенькой талии или низковатой посадки. Вежливый и снисходительный взгляд выхватывал розовый мизинчик с полированным ноготком, покатое плечико или, на худой конец, ушко в форме раковины.
Так и говорил потерявшей бдительность гражданке:
— Ах, какое ушко! Прямо перламутровая раковина!
И польщенная гражданка заливалась свекольным цветом, причем краснеть начинала прямо с ушей, на которые и вешал Коляша горяченькую лапшу лести.
Соответствовать и отрабатывать
Впрочем, особо прикидываться не приходилось, потому что окружающие в те волшебные времена Коляшу дамы были сплошь рафинад, мармелад и рахат-лукум. Спрашивается, при чем здесь Коляша? Да просто во все времена мужчины ленивы насчет ухажерской прыти, а вот Коляше как раз было не лень — глаза в глаза, да комплиментик загнуть позаковыристей, да на гитаре сбацать пороманистей, жалостливое что-нибудь загнуть с переборами, удалая смесь из белогвардейщины и гусарщины, разбавленная гортанным цыганским хрипом. А уж инструментом владел — что те Пако де Лусия. Всякие разные доморощенные любители хорового бардовского пения рядом с умельцем Коляшей — лапотники-гармонисты в симфоническом оркестре. Да, мог Коляша схватить за душу! Только где те гитары, где мастерство, где нежнейшая музыка сердца?
Да и восторженные поклонницы многочисленных тогдашних Коляшиных талантов подросли. Замуж повыходили, кто по третьему, а кто и по четвертому разу. А некоторые из них даже обиду на Коляшу затаили — в другом свете вдруг привиделось прошлое, и Коляша в том девичьем прошлом — сплошь изменщик, аферист и прохиндей. Но ведь это зря, правда? Если уж так Коляша плох, что же ты сама?
Но отсюда и получалось какое-то совсем неожиданное и ненужное Коляше одиночество — когда пойти некуда. Да что там пойти! Голове приткнуться негде! Тут уж не до рафинада с рахат-лукумом.
Что касается веселья, то веселье уж больно натужное, через водку скорее, а объятия дамские, что греха таить, тоже через водку, а значит — через истерику. А дамских истерик, как известно, никто не любит. Брезгуют ими мужики, и Коляша тут никакое не исключение.
И вообще-то грустно.
Потому что и от баб этих порой от души воротит. Потому что все как одна с прошлым, заурядным предсказуемым будущим и бесконечными надеждами и, соответственно, нетрезвыми разговорами о великой любви, которая то ли была, то ли встретится еще. И вроде даже намеки, что великая эта любовь — даже немножечко сам Коляша. И все вранье. Не было и не будет никакой великой любви. Но Коляша лениво кивает, поддакивает. Потому что соответствовать надо и отрабатывать.
А скоро и того не стало.
Потому что однообразие уже всех достало. А тут получаются одни и те же разговоры по пьяному делу. И ни тебе завтра, ни послезавтра.
Таковы правила
Ничего удивительного, что Коляша однажды обнаружил себя зависшим третью неделю в компании некрасивых бюджетных девиц, прямо сказать, не юного возраста. Ну ладно, не девиц, дам. В смысле возраста, который принято уважительно называть бальзаковским. А роман этого бедного француза, между прочим, назывался "Тридцатилетняя женщина". Но это так, к слову. Тридцатник новые знакомые Коляши справили уже давно.
Как раз в то время у Коляши ситуация с жильем была крайне напряженной, поэтому легкомысленное предложение "оставайся" Коляша принял с радостью. А потом худо-бедно даже разобрался, кто же, в конце концов, хозяйка его новой квартиры. А хозяйка — женщина очень общительная, потому и толкались в гостях у нее толпы народа — в основном тоже женщины с несложившейся личной жизнью. Вроде как клуб у них. Придут со своих работ, сумки побросают, и к Марине языки чесать. Иногда выпьют какой-нибудь дряни сладенькой из банки, вроде коктейля. Закусь сообразят нехитрую, отсидят так вечер и домой расползаются. Иногда телик смотрят или книжку по кругу читают, а потом обсуждают неделю или две, если других событий, вроде скандалов по ящику, нет.
Короче, засиделись, закисли тетеньки. И тут Коляша! Один на всех. Но Мариша, не будь дурой, от ворот поворот подружкам: не трожьте, подлюги, мое! Дверь на замок, телефонную трубку швырнет — занята, мол. Подруги разобиделись было, а потом опять к Марише потянулись, но сидят в уголке, с опаской, Мариша дама хоть и бюджетная, но в глаз может засветить не по-интеллигентному. Так что хошь не хошь, а играй по новым правилам. А правила таковы, что Мариша в собственных глазах картинку нарисовала, что они с Коляшей — дружная ячейка общества. Вроде как Мариша обрела нужный и искомый статус. А подругам-то деваться некуда, вот и подскуливают под дверью — можно ли в гости.
А Мариша в этом плане добрая. Так она про себя думать привыкла. С другой стороны, привычка. За столько лет сплелись они с подружками в этот клубок, разлепить его никакому Коляше не под силу. Да и нужно ли это ему? И у эстета Коляши вид жилистой Мариши, косящей под взволнованную старшеклассницу, вызывал скорее ужас, чем сострадание. Глаза хотелось закрыть, чтоб не видеть Маришиного кондового и неумелого жеманства.
Тем не менее прожил Коляша в ее доме полных три года. Иногда срывался, конечно, по старым адресам-явкам. Рыдал там в располневшее плечико бывшей красавицы; но у красавиц, хоть и бывших, своих дел по горло и до фонаря им, в общем, что Коляше обрыдла до колик его сожительница, которая еще и пьет по-черному.
Что было, то было, любительница была Мариша баночной бормотухи, насчет по-черному — это Николаша, положим, наговаривает, но пару банок такого коктейля Мариша замахнуть могла легко. А наутро — как ни в чем не бывало — на работу, в свою бюджетную организацию, здоровье у Мариши имелось лошадиное, как и у подружек ее — кому же по силам такой марафон выдержать.
Там, где чисто и сыто
Когда Коляша первый раз проснулся у Алки (как он у нее очутился, он не помнит, у Алки не спрашивает, да и не важно, в конце концов), ему показалось, что он в раю. Потому что на завтрак ему предложили не опохмел, а чашку кофе с молоком и яичницу с колбасой. И еще — было чисто.
Не то чтобы у Мариши бичевник, но все-таки видно, что женщина уборкой манкирует, особенно насчет посуды и холодильника. Чашки-тарелки Мариша предпочитала споласкивать, а продукты в холодильнике копились, и Мариша про них просто забывала. Брезгливый Коляша, несмотря на природную лень, частенько устраивал генеральные уборки, замачивал захватанные липкими руками стаканы в мыльной воде, оттирал ванную, относил на помойку мешки, полные протухшей жратвы, выуживал из-под стола сковородки и кастрюли с остатками пищи, сваренной неделю назад. О регулярности стирки вообще приходилось талдычить часами. Но Мариша делала такое обиженное личико, что хотелось материться. И Коляша сдерживался, терпел, потому что Мариша, несмотря на имиджи и позы, характер имела властный, а взгляд стальной, и летел бы Коляша со своими замечаниями... Дальше, чем видел, летел бы. Приходилось, приходилось терпеть, наступить на горло собственной авторской песне.
А у Алки было чисто. Как в операционной. Это у Алки такой конек, у нее как раз взгляд страдающий, когда кто в грязной обуви дальше прихожей. А еще лучше — разуться перед дверью и в квартиру зайти с обувкой в руках, чтоб сразу обувку на коврик. Тогда Алка с облегчением вздыхает.
Алка домовитая и практичная, она на пять раз весь город, все оптовки обшарит, но найдет, где дешевле. И радуется потом, как ребенок карамельке. Еще Алка, в отличие от Мариши, пить не любит. Конечно, компанию поддержать может, но башка наутро раскалывается, поэтому зачем подвергать себя таким мукам, когда есть другие радости — насчет еды, наконец.
Когда Коляша первый раз ей принес наборчик продуктов — колбаса там, рыбка омулек, конфетки, — Алка зарозовела так, словно он ей цветов гору и колечко на пальчик. Алка над каждым куском из пакетика благодарственную молитву воздала. Такое у нее перед едой благоговение. И, в общем, овес в коня — сама Алла женщина нешуточных габаритов, живет, значит, со знанием дела. А еще — улыбка и ямочки. Прямо Кустодиев, и все тут! Прелесть что за женщина!
Тайные секретики
И все на своих местах, и бельишко — стопками, и варенье — банками, и пироги — противнями. И главное, никакой толкотни в доме! Ну, подружки какие-никакие имеются, но приходят редко и по делу. А если какая и припозднится, то Алка ей прямо и без экивоков сообщает, который час. И подружку сносит как ветром. И еще умеет Алка нехотя так, как бы через силу, сообщать Коляше ей одной известные тайные секретики про этих подружек. Что-нибудь эдакое сказанет, что Коляше в сторону этих дам потом и смотреть не хочется. А не то что там свой гусарский интерес проявлять. Вот как это бабы умудряются своих же грязью полить, а самой при этом чистенькой остаться, да еще и милой, и с улыбкой, с ямочками на розовых щеках?
В общем, совсем недурно проводил Коляша время у Алки. Даже умудрялся время от времени по сторонам взглядом пройтись, тряхнуть стариной — а что, гусар он, в конце концов, или нет?
И вдруг — как гром среди ясного неба — визит Алкиного папаши, а это такой пенсионер, что связываться совсем даже не с руки — себе дороже. Так что пришлось Коляше плестись в загс и трясущейся от волнения под строгим папашиным взглядом рукой напяливать Алке колечко на пухлый Алкин пальчик. Какой нежный взгляд у невесты, какие ямочки! Может, все-таки образуется, подумал Коляша.
Потом Алкино семейство пристроило Коляшу на службу, где Коляша вкалывает с восьми ноль-ноль, прихватывая субботы и воскресенья.
Как-то вякнул Коляша насчет усталости, Алка мигом организовала отдых. Снарядила его на дачу, где из Коляши тесть с тещей выжали такие соки, что с тех пор Коляша и не заикается насчет ненормированного рабочего дня.
Иногда они собираются всем своим дружным семейством — у Алки еще и братец имеется, и взгляд у него точь-в-точь папашин. А Алка — в мать свою, хлопотливая и домовитая. Женщины пироги пекут, мужчины пробуют и нахваливают:
— Да, Алла, удались пироги сегодня.
Хорошо, словом, живут, чисто и покушать всегда найдется.
За прекрасных дам
А недавно тесть заявил, что намерен им с Алкой машину купить. Только... (тут тесть паузу сделал) условие одно имеется. И опять на Коляшу глянул, а у того от папашиных этих взглядов ноги сразу ватными делаются и в животе со страху сразу урчать начинает. Вот тогда и сообразил тесть, что Алка уже и не первой молодости, но о детях ей подумать не поздно.
— Двоих надо, — как будто бы и не о наследниках речь, а о кошке-собаке, сообщил тестюшка.
Хотел было Коляша вякнуть, что дети-то зачем, и так ведь хорошо, спокойно, да и Алка особой тяги к материнству не испытывает, а чужих, подружкиных, младенчиков вообще брезгует, но промолчал.
У самого Николаши детки уже имелись, как раз двое — и мальчик, и девочка, — и не видел он их прилично, пацану уже двадцать годков, а дочке — семнадцать, большая уже... Да, идут годы. С матерями ихними Коляша развелся давным-давно, в прошлом веке. Алка спросила как-то про Коляшиных деток и с облегчением вздохнула, услышав, что никто с Коляши никаких алиментов сроду не взыскивал, вроде как другие мужики их воспитывали и поднимали на ноги. Тема, таким образом, была закрыта.
В положенное время Алка родила сына, назвали его в честь деда — странно и даже старомодно — Гена. Мальчик и похож на деда — такой же взгляд, Коляша родного сыночка даже побаивается. Оттого и балует его сверх меры. Машину тесть подарил, правда не новую, свою отдал, какие-то у него другие расклады появились.
В доме у Коляши с Алкой по-прежнему чисто, сытно и даже тихо, сынок им достался не оручий. Алка по-прежнему подыгрывает папаньке в своем якобы дочернем страхе, но Коляша давно догадался, что у Алки игры такие — в смирную и покладистую дочь. Тестя такой спектакль вполне устраивает — за это Алке и подарки, и денежки. К мужу Алка тоже, как ни странно, очень привязана, Коляша думает, что, наверное, Алка любит его. По-своему. Ревнует опять же. Плачет, если Коляша задерживается.
Но Коляшино гусарство в прошлом. И хотел бы, распушив усы, вздрогнуть аккордом, да "за прекрасных дам!" стопарь водки без закуси, и другой. И гитарные переборы, и на тачке в ночь! В Листвянку!
Только куда там, полнеть стал Коляша, печенка вон, спина прибаливает. Алке Коляша жалуется, что нельзя столько мучного — сама за последний год килограммов пять прибавила. Но подходит воскресенье, и Алка с утра заводит тесто. Привычка. И потом — хоть чем-то себя занять. А тесто... Пока поднимется, пока начинку сготовишь, пока пирогов налепишь... Там и день пройдет.

Метки:
baikalpress_id:  26 664