Белая роза упала на грудь

Вещи на своих местах
Когда мужчина уходит от женщины — это нормально. Никого и не удивишь: ну полюбил, ну разлюбил. С кем не бывает? Когда мужчина оставляет женщину с ребенком — ситуация тоже не из ряда вон, обычная ситуация, житейская. Жили, жили себе, а потом мужик встал и ушел жить в другое место, по другому совсем адресу. А потом по третьему, четвертому. А что? Вселенная бесконечна.
Когда женщина уходит от мужчины — тоже бывает, реже, конечно, но бывает, про таких даже если и сплетничают, то с уважением.
Но когда женщина бросает своего ребенка... Не бичиха, не ханыга-алкашиха последняя...
Мать уехала на Камчатку на заработки, когда Надя училась в четвертом классе. Только начала учиться. Сентябрь и общее возбуждение от встреч после каникул, и особенно от того, что в классе новенький, совершенно особенный мальчик. Надя проворонила момент материных сборов и потом, спустя много лет, вспоминала и никак не могла вспомнить вот, к примеру, минуту прощания. Что говорила ей мать? Что она говорила? И в доме вроде никаких изменений — вещи на своих местах. В шкафу потом Надя порылась — там да, исчезло все. А посуда — на месте, статуэтка балеринки — тоже на серванте, фотки в альбоме — пожалуйста. А может, мать и не думала, что навсегда, может, вернуться собиралась?
Но это было позже, много позже. А тогда, в сентябре, Надя была занята важным делом — обратить на себя внимание новенького, обойти соперниц, главных — Риту и Элечку. Рита и Элечка были подругами, что не мешало им периодически влюбляться в одного и того же мальчика, и оставаться при этом подругами. Они подсаживались к новенькому с двух сторон за партой, хихикали, перемигивались, новенький заливался краской, Рита и Элечка были счастливы. А в стороне хмурилась Надя, соображала, как же ей все-таки обратить на себя внимание новенького. Вообще-то был один проверенный способ — завалить его конфетами, которые мать, продавщица в гастрономе, регулярно приносила с работы, говорила, что списанные. Но сейчас, как назло, в доме никаких конфет не наблюдалось. Вот тогда еще Надя подумала про мать, но мельком и с раздражением.
Соперницы
Тетя Зина, материна сестра, вот она-то всем сначала и объявила про камчатские заработки, а потом она же и разнесла по всей округе, что Зойка на Камчатку ни за каким не за длинным рублем уехала, а к любовнику, прямо, можно сказать, в чем была, хотя Зина ей предлагала контейнер собрать.
Почему-то тогда никто не вспомнил про Надю, а говорили в основном про Ивана, Надиного отца, вот его-то как раз и жалели.
Причина, по которой Зинаида совсем даже не отговаривала сестру, а наоборот, давай, мол, Зойка, вперед за счастьем, живем-то один раз, была простая — Зина строила виды на сестриного мужа. Соперничество между ними шло с детства, Зина резонно думала, что несправедливо, когда Зойке — все, а ей — шиш с маслом. Зина про себя думала, что она красивей и умней сестры. А получилось наоборот, Зойка и замуж вышла, и Надька у нее, и Ваня при них. А Зинаида, хоть и техникум, в отличие от сестры, закончила, получалась сама дура дурой. И мужа у нее нет, и работа скучная, сидеть с утра до вечера в комнатушке с такими же одинокими и потому забытыми бабами, а откуда добру в сердце взяться, если домой придешь, а там чисто и пусто. И никто тебе весело не крикнет из кухни:
— Проходи, Зинаида, быстрей к столу. Я такой борщ сварил — пальчики оближешь.
Вот этими словами про борщ встретил ее как-то Зойкин муж Иван, Зинаида тогда от борща отказалась, домой пошла, а по дороге вдруг разревелась. И дома рыдала, пока соседка на ее вой не пришла, спросить, что случилось, может, умер кто.
Домик с розами
Каждый год "по профсоюзу" Зоя ездила на курорты и в санатории. Приезжала и со смехом рассказывала сестре, как там куролесила. Это Зинаида первая и назвала Зоины похождения "куролесить". Зинаида слушала рассказы про шум прибоя, праздничную ресторанную жизнь и томные прогулки по аллеям Ривьеры с завистью, плохо совсем скрываемой.
Зоя из дальнего ящика комода доставала фотокарточки и шепотом, смеясь, рассказывала:
— Это Ашот, в Гурзуфе познакомились. Это Яша из Стерлитамака, такие пиры в Ялте закатывал. А это...
И Зоя доставала фотографию раскрашенного цветными красками черноглазого красавца с таинственной подписью "Белая роза упала на грудь, милая Зоя, меня не забудь".
Эта белая роза просто преследовала бедную Зинаиду, у нее просто сердце кровью обливалось, когда однажды сестра водрузила не стену необычайной красоты фотокартину, на которой были изображены розы, небрежно брошенные на подоконник, вдали море, солнце садится, корабль на горизонте. И эта сводящая с ума надпись, наискосок, в углу, красивыми золотыми буквами: "Белая роза упала на грудь..."
Мужу Зоя говорила, что такой дорогой картиной ее премировали на работе за победу в соцсоревновании. Муж радовался, что у него жена такая ударница, передовица, везде у ней почет и уважение, и картину с розами гордо показывал всем гостям. Гости приходили чайку попить или еще чего там, сидели в основном на кухне, что в комнате топтаться по новому красному в желтых мелких точечках паласу. Но Иван тащил всех в комнату — посмотреть на произведение фотографического искусства.
— Прямо как живые, цветочки-то! — восхищались соседки.
И только одна не выдержала и спросила:
— А кому упала-то?
— Что кому? — не понял Иван.
— Ну вон, местком написал "упала на грудь"? Кому упала-то?
Пока Зоя презрительно кривила рот, Иван объяснял:
— Это же стихи! Для красоты!
И соседки сникали.
Вот такой был домик с розами. И все были в определенном смысле счастливы. Иван — своим неведением, Зоя — своими тайнами, Надька — хлопотливыми мечтами. Страдала тогда только Зинаида.
Индийский фильм
Когда сестра не на шутку увлеклась гражданином Камчатки, когда вместо смеха и неприличных подробностей Зоя замкнулась, похудела, забросила друзей-подружек и их веселые пирушки, Зинаида просто места себе не находила — не знала уже, как и подступиться к сестренке, чтоб узнать, расспросить все как следует, чтоб потом и подумать-поразмышлять над сестриной жизнью, своей-то не было. А с Зойкой поболтаешь — как в кино сходишь, вроде как индийский фильм, только еще интересней.
А тут молчит и молчит, и видно, что ей настолько плохо, что говорить о своих переживаниях она не будет. Не будет она рассказывать веселые подробные истории про кавалера, не будет хохотать над признаниями и хвастать подарками. А когда уже невмочь стало бедной Зоеньке терпеть свою сердечную муку, то сестра тут как тут — вся из себя сострадание и участие. А Зоя говорила, говорила взахлеб, без передышки, часа, наверное, два, только вставала воды хлебнуть прямо из крана на кухне.
А Зинаида — глаза распахнуты, все понимает и сочувствует так, что вот сама расплачется через минуту.
Короче, убедила сестру Зина, что если любовь — а в данном случае это любовь, настоящая и на всю жизнь — надо тогда рвать все и...
А заплаканная Зоенька впервые вдруг за все последние месяцы вздохнула с облегчением, обняла верную свою Зинаиду и заплакала наконец слезами благодарности. И Зинаида заплакала слезами умиления.
Такая вот минута случилась, такого счастья высокого, пронзительного и Зоечка поняла, что вот если встретила она свое настоящее и единственное чувство, а это не всем дано, испытать любовь-то, а если дано, то есть ли право у нее мимо пройти? Нет, такого права у нее нет.
А заботливая Зинаида уже сказала:
— Иначе потом всю жизнь локти будешь кусать. И не простишь себе никогда.
Нельзя привыкнуть
И вот что интересно — весь этот занимательный разговор проходит, минуя двух персонажей — мужа Ваню и дочку Надю. А говорят сестры так, словно лет им по пятнадцать-шестнадцать и пора (а то поздно будет) решаться...
Ну вот Зоя и решилась. И уехала, никому ничего не сказав. Она хотела, конечно, с мужем объясниться, но Зинаида ее отговорила — мало ли что! У тебя там не получится, а Ваньку сбаламутишь и Надьку, хотя Надьке что, маленькая, сопля еще, ничего не поймет.
Так что сразу и не дошло ни до Вани, ни до общественности. И Надю тоже в курс дела не ввели, и узнала она, что мать ее убежала к любовнику, вообще от посторонних — в очереди в булочной, там тетки смотрели на нее и говорили громко, вроде как с сочувствием.
И тогда вокруг Нади, вокруг ее жизни, вокруг жизни образовался какой-то круг. Вот она заходит — все замолкают вдруг, смотрят — думают, что с сочувствием, а на самом деле — с любопытством, словно зверек она диковинный и ушки у нее имеются или хвостик крючком.
Это было сначала очень странно и ново, такое всеобщее внимание. Например, все мальчики в классе на нее смотрели, отмечали. Все девочки подходили, Рита с Элечкой конфет пару раз дали и яблоко. И учительница в школе подобрее стала.
И конечно, Надя свалившуюся известность приняла с неловкой улыбкой, она потом научилась смотреть независимо и с вызовом, потому что шепоток за спиной: "у этой девочки мать..." — еще долгие годы преследовал. И привыкнуть к этому было нельзя.
Секреты чистоты и порядка
Мать в ее жизни не возникала ни разу. Ни письмом, ни открыткой. Даже фотографии ее тетка Зинаида забрала, а на общих аккуратно мелкими ножницами вырезала — где силуэт, где лицо. Вот так и зияли фотки дырками, пока Надя не догадалась разорвать их в клочки.
Ей всегда было интересно — а как отец? Как он-то пережил всю эту подлую историю. Но спросить в детстве ума не хватило, стала постарше — не решалась, а повзрослела когда — уже и неинтересно совсем узнавать про сердечные волнения отца, потому что своих предостаточно. И никакой такой близости особой не было, а Надя и не стремилась к ней, просто жили рядом.
По хозяйству приходила помогать Зинаида. Но если первый год-полтора она подолгу задерживалась в квартире, чтоб убрать, постирать, поесть приготовить, то потом реже и реже.
Вообще-то чистота — это Зинаидин конек, и, наверное, в ее маниакальной страсти к уборке врачи заподозрили бы какой-нибудь специфический недуг. Еще сестрица Зоя посмеивалась:
— Да тебя, Зинка, лечить надо, второй раз за год кухню белишь!
Зинаида только огрызалась и машинально хватала тряпку, чтоб оттереть несуществующие пятна с полированного журнального столика. Она и сама бы себе не объяснила, зачем? Зачем стекла мыть каждую неделю, после каких гостей вилки начищать зубным порошком. Какая-то знакомая поделилась рецептом, как привести в порядок кухонную утварь — всю эмалированную посуду, да и плошки-ложки, можно привести не просто в чистый, а в новый вид. Берешь пару банок обычного силикатного клея, того, которым ученики на уроках в тетрадках звездочки и кружочки приклеивают, аппликация у них называется, бухаешь этот клей в ведро горячей воды, там же разводишь пачку кальцинированной соды и в этой бурде варишь хоть латку, хоть сковородку, хоть крышки от кастрюль, которые фиг отмоешь, порошка изведешь тонну, времени — кучу, а пятна останутся, а так поваришь часок-другой кастрюльку, вынешь ее из ведра, сполоснешь под краном — красота! И главное, этот раствор годится на целый вагон посуды. Поварил одну вещь такую, потом в этой же воде — другую. Вода, конечно, бурая, но это ничего — самому раствору от многочасового кипячения ничего не делается. А расходов по деньгам — грош, а времени свободного, сама ходишь, занимаешься другими делами, а посуда твоя тем временем — как в стиральной машинке.
Когда Зинаида поделилась этим волшебным рецептом с сестрой Зоей, та только рассмеялась:
— Да чтоб я возилась с этим варевом!
Поэтому понятно, что дом Нади был запущенным, во всяком случае, с точки зрения домовитой Зинаиды. Она взялась наводить уют, вымывала углы, чистила палас, шоркая его щеткой и час, и два, снимала пропыленные гардины, перемывала хрусталь. Конечно, от ее трудов посуда засияла, постельное белье стояло колом от крахмала, кухонные полотенчики в ряд, по ранжиру — для рук, для стаканов, прихватки.
Чужой просящий взгляд
Но в квартире безликой тенью бродил Иван, и под его взглядом все смотрелось убогими линялыми тряпками. С бегством безалаберной Зои в доме вылезли убогие трещины и потертости.
Но Зинаида не сдавалась. Она кидалась в уборку — как в жатву хлебороб, как в невод рыбак. Да и Зинаида пыталась выловить свою золотую рыбку. Иван — было имя этой верткой от чужих рук удачи. Признавалась ли себе Зинаида, что не все так просто в ее чувстве к оставленному вероломной сестрицей зятю. Но самому Ивану эти тонкие намеки и всхлипывания одинокой души были ни к чему и не интересны.
Как бы там ни суетилась с пирогами и с холодцом Зинаида, он сам все это умел, вот только не интересно ему. Ни-че-го не интересно. Даже Надька, дочка, не вызывала в нем ни нежности, ни желания приласкать. Вроде как отдельно от нее живет, от других тоже — отдельно.
Алкоголиком он не стал, к выпивке и разговорам за жизнь не тянуло. Пить, чтобы похмельем наутро мучиться? Пить, чтобы с мужиками поржать или пожалиться на судьбу — в голову не приходило.
Что до женского интереса — то понятно все, дефицит мужиков, одинокие, вон сколько их, бедных, так и ждут, ведь ни заботы, ни участия чужого ждут, а чтоб самим было заботиться о ком, одеколон к двадцать третьему февраля покупать и рубаху к Новому году. Все было понятно и жалко их — когда видел такой просящий взгляд, и свой взгляд отводил стыдливо и с тоской.
Настенная азбука
Надя выросла. Почему-то у нее всегда было мало подруг, да что там мало — вообще не было. Так странно: у веселой матери — невеселая дочь. Однажды, отец уехал в командировку, Надя пригласила к себе сослуживца, сослуживец был весел и пьян, и по-своему обаятелен. А утром ушел рано, еще и шести не было. И от былого обаяния ничего не осталось, очень уж спешил.
Впрочем, кое-что осталось — например, ребеночек. На память. Пока Надя ходила со своим большим животом, в глазах ее отца вдруг вспыхнул даже какой-то уважительный интерес. Конечно, не было никаких душевных бесед-контактов. Но отец, к примеру, ходил на рынок и покупал там что-то уж совсем затейливое — киви или виноград. Раздраженная участковая врачиха советовала все-таки налегать на обычные яблоки.
Сослуживец фишку просек, отводил глаза, а потом вообще уволился. Да кто бы за ним гнаться стал?
Надя родила дочку Олечку. Само собой получилось, что они с отцом работают, а с ребенком сидит Зинаида. Зинаида постарела, очень погрузнела, постоянно твердит, что Ванька и Надька над ней измываются, пьют из нее кровь, неблагодарные, теперь вон Ольгу подсунули, а Зинаиде тяжело ребенка таскать. Но говорит она так по привычке, по российской нашей привычке, если не к нытью, а к монологу-выкрику, потому что не крикнешь так — забудут о тебе в секунду. Потому что огромная такая Родина — и можно затеряться, и разговоры про здоровье-нездоровье — это как перекличка:
— Помните ли меня? Не забыли?
Первыми словами Оли было слово "розочки", потому что, когда открывает она свои дивные глаза, то видит на стене дивной красоты картину, а на картине букет роз по подоконнику, а вдали море и корабль на горизонте, Оля тянет ручки к цветочкам и шепчет восхищенно:
— Розочки.
Если Олю взять на руки и поднести к этому чуду фотографического искусства, то она водит крошечным пальчиком по золотым буковкам. И понятно, что учиться читать она будет именно по этой настенной азбуке, по таинственной фразе "Белая роза упала на грудь..."

Метки:
baikalpress_id:  26 755
Загрузка...