Давай... поженимся

Когда на душе осень...
Поскольку Галю Смирнов встретил у Верочки, то и рассказывать следует сначала про Веру.
Честь и хвала таким Верам, если вы можете похвастаться и адресом, и телефончиком, то вам, несомненно, и крупно повезло в жизни. Я уже не говорю о сплошной экономии. В первую очередь, конечно, на лекарствах. Потому что один разговор с Верой заменит целый курс мощных транквилизаторов. Это только сейчас психоанализ в моду входит. А когда наконец сформируются школы-институты-направления, да мы к тому времени перемрем все от нервозов, бессонницы и вопросов типа "Кто виноват?" и "Что делать?", адресованных в пустоту, пустыню Сахару, в безмолвие пика Коммунизма.
А когда на сердце маета, осень на сердце? Что? Делать-то что прикажете? К врачу идти и клянчить там рецепт на лекарство? И как это будет выглядеть? Доктор! Дайте мне микстурку от несчастной жизни? А если соберешься с духом и выложишь хоть часть текста, одну десятую проблем кому из знакомых мужиков? В лучшем случае предложат выпить и закусить. А еще особые умники насчет девочек присоветуют. И все дела, дескать. И кому, интересно, это помогало? Пить хорошо, когда Первомай на душе, когда ладится все, спорится и идет по плану. Тогда и девичьи коленки — в ракурсе, хохот их — в радость. А когда человек в засмури, барышни пригодятся только для развернутой генеральной уборки, некоторые из них очень даже неплохо окна моют.
А вот Смирнову повезло. И в доме Веры он свой человек.
У Веры муж, у Веры сын, у Веры работа, и свекровь с дочей в Большом Луге имеются, но еще Вера хорошо понимает, что у нее ответственность перед группой товарищей. Ей и в голову не придет сказать — чего, мол, ты, Смирнов, приперся с утра пораньше в субботу, когда семья законно отсыпается после трудовой недели, и кормить тебя вкусным завтраком, плавно переходящим в обед-полдник-ужин, не очень входит в планы. А уж мужем Веры, Сергеем, совсем даже не приветствуется.
Вообще-то Смирнов-то как раз одноклассник-однокурсник-приятель-собутыльник как раз Вериного мужа, но Смирнову теплее, уютнее, добрее, умнее — в смысле, что он сам делается и умным, и добрым, и снисходительным — как раз после многочасовых, как правило, бесед с Серегиной женой.
Он, Сергей, так и говорит:
— Вера! К тебе твой Смирнов пришел!
А Смирнов на пороге — с тортом. В этом смысле он джентльмен, всегда помнит, что Вера — большая любительница сладкого, и тортики, пирожные для нее Смирнов прикупает не в ларьке-булочной по дороге, а специально едет в центр в кофейню, где пирожные эти не просто сладенький маргарин по высушенному бисквиту, а продукт, согласно затейливой рецептуре изготовленный.
Смотреть в эти минуты на Веру — сплошное удовольствие, первое пирожное она съедает прямо в прихожей, пока Смирнов стаскивает свои куртки-ботинки, а потом — обстоятельно, под кофеек, под чаек, под неспешную беседу. И Вера жмурится от счастья, и мурлычет от удовольствия. А Смирнов сам насчет сладкого не очень, но видеть Верино лицо в момент поедания какого-нибудь эклера или трубочки с кремом — это нечто.
Мы выбираем, нас выбирают
А вот Лида сладкого не ест. Лида — жена Смирнова — сидит на диете. Лида может позволить себе прожевать полконфетки или дольку мармелада, но у нее при этом лицо трагическое, в глазах настоящие боль и мука. Так что кормить ее грильяжем и зефиром — себе дороже. Лида будет ныть, что вот съест она, допустим, этих конфеток сто граммов, а весы завтра целый килограмм покажут. В этом смысле она, конечно, зануда. Потому что если жрешь ты одну овсянку и морковь отварную, то жри молча и не порть аппетит окружающим.
Лида готовит Смирнову, конечно, и борщи и котлеты. Но страдает. Она смотрит на Смирнова, поедающего третий бифштекс, как на самоубийцу. Насчет пива Лиду не уговорит никто. Водка — ужас! В лучшем случае — бокал красного вина, разбавленного водой. В этом смысле, в смысле пристрастий и привычек, Лида, конечно, одинока. Это кто же при памяти потащится в гости, где хозяйка предложит тебе стакан подкрашенной воды из-под крана и разваренного овса? А что делать? Мы выбираем, нас выбирают. И что не совпадает что-то в этом выборе — это истина из абсолютных.
Вот мог же Смирнов опоздать в кино, попался бы ему билет в другой ряд? Но все случилось как случилось. И у киномеханика порвалась пленка, и кино остановилось, и не раз. А рядом со Смирновым сидела прехорошенькая Лида, и шапочка была у нее белая вязаная, пушистая шапочка, а из-под шапочки на брови падала челка ровных, блестящих, темных волос, как у японских кукол, и глаза были японские — если можно представить себе японку с длинными синими глазами.
И никакой Смирнов не любитель кино, это Лида — большая, как выяснилось, специалистка по культурно-зрелищным мероприятиям. За первый год знакомства она просто ухайдакала Смирнова театрами, концертами и выставками.
Смирнов про себя думает, что он человек покладистый и неконфликтный, поэтому, наверное, и соглашался на все Лидочкины предложения и просьбы. Куда-то же надо водить невесту, быстро ставшую молодой женой. Лида еще долго нравилась Смирнову. Нравилось, что она такая хорошенькая, и одежки у нее хорошенькие. Под лялю. Трогательная очень, особенно когда губки надует и тянет капризно:
— Ну вот, Смирнов, сам мороженое обещал купить, а сам не купил.
Смирнов смеялся и бежал за мороженым.
Предрассветная тоска
А потом все надоело. И смотреть, как Лидочка ест мороженое, тоже. Он вообще подозревал, что и Лидочке ее амплуа уже в печенках, может, и не рада она своим ужимкам, тесно ей в платьице девочки-гимназистки. Бантики-хвостики, ужимки и дрожащие от обиды губки. Эти вечные диеты и злые замечания окружающим дамам насчет того, что запускать себя — это преступление. А уж пристрастие твоей Веры к сладкому...
Смирнов, кстати, видел однажды, как Лида, откусив для порядку от набившего оскомину ритуального стаканчика с мороженым, кинула его в унитаз и, воровато оглянувшись, не видит ли Смирнов, быстро спустила воду.
Вот на кой этот спектакль?
Но Смирнову лень было дергаться, чего-то выяснять и задавать вопросы. Росла дочка. Почему-то не по годам мрачная и молчаливая. Смирнов догадывался, что в его отсутствие мать Лидочка, совершенно умотавшись от поз и позиций, которые она принимает при посторонних, на дочку просто не обращает внимания — нет ни сил, ни времени, ни желания. Так что маленькая Аня родителей сторонилась, а к бабушке, смирновской матери, ездила охотно и с удовольствием. А на каникулах вообще перебралась к ней в крохотную однокомнатную хрущевку. Было похоже, что настоящий дом смирновской дочери — там, среди пыльных книг, нот и клеток с поющими птичками.
Лидочка свекровь считала не в себе, отсюда и преувеличенно внимательное обращение:
— Софья Павловна, вы как? Анечка вас не слишком замучила?
Софья Павловна хмыкала довольно пренебрежительно, совсем даже не упираясь насчет политесов по адресу невестки. Сына за его выбор она слегка презирала, а с внучкой почти приятельствовала.
А Смирнов суетился, думал, что он все делает, чтобы примирить семью. Но ни та, ни другая стороны не нуждались друг в друге, а тем более уж и речи не шло о проведении каких-то там совместных досугов.
Смирнов почти убедил себя, что сделал он все, что мог. Что конкретно вкладывал он в эту фразу, какой уж тайный смысл этого "всего" и "что" он сделал, Леша Смирнов не знал, разумеется. Но так он простенько решил проблему совести, отчуждения и сознания, которое все-таки являлось перед рассветом, под утро, что он дурной сын, дурной отец. Про Лидочку в эти минуты он не думал. А думал о своей жизни, которая как раз в эти предрассветные минуты казалась абсолютно и бесповоротно растраченной напрасно.
Неразделенная любовь
У Веры Смирнов выговаривался. Он так привык, что Вера бросает все свои дела, чтобы выслушать, поспорить, может, посмеяться его неуклюжим шуткам. За многие годы и Сергей, муж Веры, привык к присутствию Смирнова в их доме, как привыкают к приблудной собаке. Чуть с жалостью, чуть снисходительно, но терпел.
А Вера... Однажды Смирнов догадался о непростом чувстве, что привязывает Веру к нему, догадался, ужаснулся, исчез трусливо из их дома на пару месяцев, сославшись на занятость, напридумал тогда командировки, ремонт, потом потянуло его — сначала в кондитерскую, а потом — в знакомый дом.
Вера встретила холодно, отчужденно, так непохоже на себя — шутила, язвила, чем вызвала недоуменный вопрос мужа:
— Что это с тобой, Верунчик? Ты что, Лешке не рада?
А Смирнов ерзал на своем стуле, хотелось уйти, хотелось остаться.
Вера "воспитывала" его таким образом пару недель, потом отошла. Но в отношении к ней у Смирнова что-то сдвинулось. Он с неприязнью и страхом искал подтверждения своим подозрениям — что не все так просто в дружеском этом общении. И прорывающаяся, сдерживаемая годами страсть и пугала, и выводила из себя. Потому что зачем ему влюбленная Вера?! Есть в неразделенных любовях что-то болезненное и потому отталкивающее.
А Вера спохватилась, стала шутить сверх меры, чем опять удивила своего непробиваемого мужа. У Смирнова просто голова шла кругом. Он не мог ответить на чувство! Нечем было!
Хорошо и славно было приходить в гости, болтать о своем, наболевшем, личном — смирновском. А Вера — сестра. Сестра — и только.
Неужели этого мало? Когда есть такое доверие. Когда он откровенен, как ни с кем в жизни, когда он так благодарен и открыт. И такой обман и ложь... И опять Смирнов не знал, куда себя деть, и опять маялся, и крутился без сна, и засыпал в слезах. А жизнь казалась постылой.
Мраморные оленьи глаза
У Веры случился день рождения. И она развернула по сему поводу массовое гуляние. Пригласили и Смирнова с Лидочкой. Лида провела полдня в парикмахерской, чтоб сразить всех наповал. А затосковавший Смирнов мучительно настраивал себя на веселье и не нужные никому разговоры.
— Ах, Лидочка, какая ты хорошенькая! — изобразила радушие Вера.
— А ты, Вера, просто красавица! — не осталась в долгу Лида.
И дамы, воркуя, удалились на кухню, где присутствие Лидочки всегда казалось таким неуместным.
Смирнов толкался в прихожей, перекладывая из карманов куртки сигареты и зажигалку, когда прозвенел звонок и зашла Галя.
— Ах, Галечка, как хорошо, что ты пришла! Знакомься, Смирнов, это моя подруга детства!
Лидочка сунула свое любопытное личико и, убедившись, что подруга детства хорошо беременна, с облегчением удалилась.
Смирнов помог гостье снять пальто, потом пошла заминка с сапогами — заело молнию, и Смирнов принес табуретку, Галя села и вдруг доверчиво сказала ему:
— Так ноги отекать стали.
А Смирнов опустился перед ней на колени и расстегнул молнию.
— Прямо Петрарка перед Лаурой, — раздался насмешливый голос Веры.
— Почему? — удивился Смирнов.
— Это Вера вспомнила, что, когда Петрарка впервые встретил Лауру, она, кажется, была беременна, — спокойно объяснила Галя. — Спасибо, Верочка, за комплимент.
Вера, спохватившись, что ляпнула не к месту, защебетала, засуетилась, увела Галю к гостям, а Смирнов еще постоял с минуту, держа в руках сапоги незнакомой беременной женщины.
А потом все сели за стол и хвалили хозяйку, и веселились от души, и ели с аппетитом, и пили — с азартом. И пришел Галин муж, и все его знали, оказывается, давно и звали с любовью — Федечка. И Федечка знал, что его здесь и ждут, и любят, и Лидочка посматривала на него с интересом.
А Смирнову было скучно, и он быстро напился.
А под утро проснулся от тяжкого спиртового сна, вспомнил, как бы пробегая памятливым взглядом по лицам гостей Веры, по другим лицам знакомых, сослуживцев... И ничье лицо в том кино не хотелось разглядывать и разгадывать. Ни женщин красивых, ни мужиков умных. Только суета и тревога. И странный наплыв и фраза, что она там сказала, эта беременная, как ее, Галя? Что-то там у беременных с ногами происходит, отекают, что ли?
Здрасьте. Ну нельзя же так в лоб! Какие там отеки. Беременность у Лидочки прошла быстро и без проблем. Витаминчики — только не апельсинчики, вот, кажется, и все, что Смирнов запомнил. А чтоб проблемы, да еще так некрасиво — ноги отекают.
Похмелье высушило горло. Смирнов сидел на кухне и раздумывал — закурить ему или еще рано, лучше воды, хорошо минералка есть. О чем это? Ах да, Галя. Муж у нее веселый. Слишком веселый. Неужели он и дома такой — анекдоты с утра до вечера? Это же как с круглосуточно включенным телевизором жить, на экране которого бесконечно "Аншлаг, аншлаг, аншлаг".
А у Гали этой безмятежный взгляд. То есть взгляд — без мятежа, то есть она этот мятеж не готовит, не готовится к мятежу, а в глазах всех знакомых Смирнову женщин, наоборот, войны, страсти, катастрофы...
— У вас мраморные глаза, как у оленя, — сказал Смирнов, когда голову поднял.
Точно, вспомнил. А потом встряла Вера с этим Петраркой. Почему мраморные? Почему у оленя?
Как елку превратить в орхидею
Из роддома Галю забирал Смирнов. Так совпало, что веселый Федечка, бурно радовавшийся случившемуся событию — появлению на свет сыночка, не мог стоять на ногах, пьяный был, короче, а Смирнов как раз и не пьяный, и за рулем, и случайно у Веры — по какой-то Вериной надобности, и несчастный Федечка, то есть счастливый, но не способный к адекватным действиям. Его Вера уложила в коечку, и поехали в родилку они на смирновской машине.
А нянечки, передавая Смирнову кулек с младенчиком, поздравляли Смирнова как счастливого папашу. А Смирнов вдруг на секунду, когда взял ребеночка на руки, ощутил... что-то непередаваемое, невыразимое словами... Это как посреди дождливого лета в небе крохотный лоскуток настоящей синевы — вроде того, что все у вас еще будет, товарищ.
А у Гали на лице — прежняя без-мя-теж-ность. Вот спокойная женщина, вот на руках у нее ребенок, сын. А остальное — да гори оно синим пламенем! Вера, конечно, горячо и с сочувствием насчет того, как жалко, как жалко, расчувствовался Федечка, конечно, но и сволочь при этом порядочная.
Такой вот сюжет. А потом Смирнов ругал себя на чем свет стоит, искал встреч, повода для встреч, караулил со своей машиной у подъезда, у поликлиники, у сквера, где гуляли Галя с малышом. Как сдурел Леша Смирнов. Галя улыбалась и гнала его прочь.
Долго эта канитель продолжалась, года два, наверное. Галя к Смирнову привыкала, прислушивалась. Он исчезал, возвращался. Опять исчезал, однажды вообще уехал из Иркутска на полгода, думал, пройдет...
О том, что их брак с веселым Федечкой если не ошибка, то недоразумение, Галя поняла почти сразу. Что можно было изменить? Или все, или ничего. Федю невозможно было изменить, как невозможно елку сделать орхидеей, а рыбку карася певчей птицей. Что-то с людьми происходит непоправимое, когда они берутся за руки, идут в ЗАГС, подписывают там странные бумаги, соглашаются на немыслимое — на любовь! На счастье в любви! Федечка органически не переносил замкнутого квартирой пространства. То есть мир Гали и их сына — для Федечки удавка, он веселый конек, ему на лужок охота, на волю бы Федечке. А Галя при нем — как стражник...
Боже! Какая тоска и какое одиночество!
— Галя, давай... поженимся!
А глаза ввалились, худой стал.
— Леша! Где ты пропадал?
— Думал, смогу без тебя. Не смог. Давай поженимся!
И они действительно поженились. И счастливо живут. И проживут так в согласии и мире всю жизнь. Потому что — в любви. Смирновская дочка живет с ними. Очень, оказывается, разговорчивая девочка, брата она, правда, держит в строгости. Но балует, когда родители не видят.
Неожиданно, не разлей вода просто, подружились Вера с Лидочкой, их связывает сильное чувство — ненависти к Леше Смирнову, изменщику, как оказалось, и предателю. Чего-то он там у них предал.
Веселый Федечка частенько захаживает к Вере, там он с жаром скорбит о своей жизни, Вера его пылко утешает. Лидочка посматривает с интересом. И кто его знает...

Загрузка...