Цепная реакция

По кругу! По кругу! По кругу!
...Выпивали где-то уже часа три или около того. Точно. Три часа. Сели в четыре, сейчас семь. Скоро Олег с работы придет.
Собрались по-девичьи. Одни дамы — Светка, Оля и Людочка. И каждая ждала неуловимого этого, нежного биения сердца в такт, проницательного доверия друг другу, признаний, может быть, тихих слез, улыбки доброй. И, взявшись за руки, воспарить! Воспарить наконец над бытовухой. Туда, к горизонту! В синие дали, в горные выси, к легким облакам!
Для этого, собственно, и собрались. И стол накрыли. И это несмотря на то что середина недели, заметим, у всех рабочей недели. А с работы этой пришлось сбежать, как в далекой юности — с лекций. Вот именно — захотелось легких облаков.
Но не получалось решительно ничего хорошего. Не выходило, не вытанцовывалось — и все тут. Никакого тебе слаженного хора, где и Оля, и Света, и Людочка — все солистки-запевалы, в очередь, и сейчас приедет конферансье и объявит следующую песню — твою. И конферансье, предположим, телеведущая Светлана Моргунова. В бриллиантах. Почему в бриллиантах? Потому что лучшие друзья девушки — это бриллианты.
Еще замучили соседки, прознав, что Светка дома. Приходили в основном денег просить "до субботы, до получки, до пенсии", до "когда Алевтина из пятнадцатой долг отдаст, во вторник, это точно, железно, обещала". Еще звонил телефон, и Света с озабоченным лицом уходила из кухни, прижимая трубку подбородком к плечу, вытирая руки на ходу, потому что как раз чистила омуль. Омуля купили на рынке, дорогой, зараза, но вкусный. Правда, Людочка канючила насчет красной рыбки, но Ольга категорически отрезала этой бывшей дальневосточнице:
— Кету свою будешь есть в Хабаровске. Вот поезжай в Хабаровск и ешь. А в Иркутске надо омулем закусывать. Усекла?
И Людочка кивала согласно — омуль так омуль, как Оля скажет. С Людочкой всем хорошо, хоть и зануда она добрая, но Оля Людочку может нейтрализовать в два счета. И Людочка кивнет и расцветет улыбкой радости. Нежная и встрепанная, как розовый июльский пион.
Светка заканчивала разговор, присаживалась к столу, и рука ее торопливо тянулась к вилке, но телефон звонил опять, и барский голос Светкиного начальника Андрюни велел Светке что-то там "порешать" завтра непосредственно с утра.
— Так вот, я ему говорю, — в двадцатый раз Оля начинала рассказывать очередную главу своей повести о настоящем человеке Алике.
И Людочка смотрела преданными и влюбленными глазами на подруг, и кивала, и поддакивала.
А Света вроде и слушала Олю, вроде и внимательно даже, а сама, уставившись, как бы и задумавшись, в потолок, гоняла в мозгах мысль навязчивую и простую — как бы этот потолок наконец побелить. В смысле, как, она знала, а вот когда? Потолок соседи залили еще в прошлом году, приходили извиняться со слезами, предлагали ремонт, или сами, или оплатить побельщика. Но у Светки на работе была такая запарка, что она не сразу и въехала, о чем речь, поэтому получила только мешочек извести и репутацию "нормальной и несклочной бабы". И на этом спасибо.
А еще Светка думала другую простую мысль, что не бывает все на свете хорошо и спокойно одномоментно. Это как в квартире: рамы покрасишь — трубы побегут, линолеум настелешь в прихожке — пора дверь ставить входную, пусть даже дешевую железную, не до красоты, а то старая дверь — одно название, ее даже упираться толкать и не надо, само все и откроется — прямо сплошное волшебство и никаких тебе фотоэлементов.
Про ремонт думать скучно, безнадежно скучно. И все, абсолютно все так живут. У кого ремонт, у кого болезни. И человек тоже — как эти разваливающиеся дома: только зубы отлечишь — спину прихватит, с радикулитом разберешься — еще какая-нибудь напасть. И все проблемы, проблемы. А ты как лошадь в цирке — алле, алле, по кругу! По кругу!
За умных, красивых, самостоятельных
— А потом к пятидесяти они все начинают умирать, — бубнит Оля.
— Кто? — просыпается наконец Света.
— Что — кто?
— Умирать кто начинает? — не отстает Света.
Оля улыбается загадочно, видя интерес подруги, тянет время и медленно разливает водку по рюмочкам.
— Мужики начинают умирать, — с удовольствием выпивает свою водку Оля, от удовольствия же жмурится и не спеша выискивает маринованный грибок помельче.
Грибки они купили там же, на рынке, выбрали старуху-продавщицу посимпатичней и набрали у нее солений.
— Какие мужики? — заводится не желающая хмелеть Оля. — Ты только что про Алика говорила, а ему даже и сорока нет.
— Правильно, сорока ему нет. Алику тридцать девять. Точнее, тридцать восемь лет и одиннадцать месяцев. День рождения скоро. Знаете, я ему решила подарить...
— Да подожди ты, Оля, не отвлекайся! И при чем здесь пятидесятилетние мужики и их смертность?
— Ты, Света, все пропустила, — встревает в разговор румяная Людочка.
— Людка! — приказывает Оля. — Ты лучше ешь и помалкивай! Я сама. У мужиков в сорок — переходный возраст начинается, какой-то вроде там кризис этого среднего возраста. Это они придумали, чтобы от нас не отставать. Они начинают грустить, печалиться, перестают бороться за свое жалкое существование, сдают свои позиции...
— Все мужчины охотники, — опять встревает Людочка.
— Ага, все. А твой особенно. Прямо Дерсу Узала. Людка, ты лучше поешь. А еще лучше — выпей. Так вот, я продолжаю... Мужики начинают капитулировать целыми армиями! Сдаются! И тэ дэ, и тэ пэ. Потому и мрут как мухи. Иногда просто от скуки, от лени и мрут. И от страха, что он не такой, как все — не успел, не добился. У мужиков вообще много врагов, начальники — враги, правительство, погода, инфляция, дети, бабы, другие мужики — тоже враги.
— А женщины? — совсем уже развеселилась Людочка.
— А у женщин, дурочек, только один враг — она сама! — авторитетно поднимает указательный пальчик с облупившимся лаком Оля.
— Разве? — удивляется Света.
— Да! Сама она. Ее придурь, неуверенность и бесконечное желание получить пятерку по поведению. Так выпьем же, подруги, сами за себя, за нас! Умных, красивых и самостоятельных!
Они, действительно, умные, красивые и самостоятельные. И чуть за тридцать. И жизнь удалась! Или — почти удалась...
— А вот и я, — увидев гостей, Светкин муж, Олег, клеит на лицо улыбку радости от встречи.
И Света клеит на лицо улыбочку. Радостная улыбка жены, встречающей мужа с работы. Крупный план. Наезд. Стоп. Снято.
— Ой, девочки, как у вас чудненько. Очень жаль, что не могу разделить компанию, — в ответ на испуганное приглашение посидеть с ними — Людочка еще с института привыкла относиться к мужчинам как к высшим существам. Для Людочки любая особь в брюках — верховное божество.
— Олег занят, — мягкой улыбкой успокаивает засуетившуюся было подругу Света. — Он бы с удовольствием, он посидит с нами в другой раз, правда, Олег?
Эту сцену любящих и понимающих супругов Света изображает только для впечатлительной Людочки. У Людочки и так жизнь не сахар, еще и проблемы свои ей навешивать.
У Людочки номинальный и пьющий муж, муж формально при ней, но в основном при многочисленных собутыльниках. Зато свекор — трезвенник. Свекра поперла родная дочь, и он перебрался к Людочке. Свекор — мужчина совсем полоумный на почве раскрытия всевозможных заговоров, он пишет в разные инстанции и газеты разоблачительные статьи, посещает одному ему ведомые мероприятия, где он с горсткой таких же борцов за справедливость обсуждает наболевшее.
А Людочка мечется между Сциллой алкогольного чудища мужа и Харибдой истеричного и изматывающего активного ничегонеделанья свекра. Еще у Людочки две девки — дочки, горластые и капризные.
У Людочки посиделки с подругами — как билет в Большой театр, где дамы в туалетах вечерних, где люстры, где балет Глазунова "Раймонда", а сама Людочка в ложе... Напудренная, причесанная.
Дружат они сто лет. Сестры. Подруги. Сестры.
А где праздник-то?
Беременную Людочку ее избранник (о Господи, слово-то какое неуместное и противное — какой там избранник! Чего там избирать было? Из кого выбирать?) бросил, как только услышал о будущем ребенке. И Слава, нынешний Людочкин муж, в припадке какого-то экзальтированного благородства позвал замуж за себя. Беременная и зареванная Людочка упиралась изо всех сил, но Слава настаивал, токсикоз, слабость общая и грядущее объяснение со строгой своей мамашей — и Людочка робко сказала, что она согласна. Слава таскал повсюду беременную жену, гордился собой чрезвычайно, всем и каждому между делом сообщал, что пожалел бедную девушку. А Людочка, закусив губы от стыда, терпела. Потом родилась Катя, энтузиазм у Славы как-то поутих. Людочка впопыхах затеяла опять рожать, опять дочка, на этот раз уже точно — Славина. А он как-то выдохся. Деточки отнимали слишком много времени, сил и денег. С детьми Славе было скучно. Нет, Катю он, конечно, не обижал, свою, родную, Марину не выделял особо. Но все это — Людкины глаза благодарные, да еще на фоне если не нищеты, но скудности — точно, лишали жизнь праздника, горизонта и перспективы.
С Людой скучно было. Какая-то она... понятная. Все про нее всегда ясно. Ну, добрая. Вроде. Ну, в доме чисто. Не вякнет никогда, слова поперек не скажет, получку не требует. Сколько вон даст денег — и на том спасибо. Нет — у подружек перехватит. А вот не хватает в жизни чего-то. Ладно, тыл там, всегда примут, любого.
— Ленточка моя финишная, все пройдет, и ты примешь меня, — добирая уверенности громкостью, фальшиво горланил он любимую песню.
И пел — с вызовом уставившись в глаза Людке, а она свой взгляд отводила. И все хлопочет, хлопочет. И ложится позже всех. И встает — раньше. И всегда одинаково. Вон кофты у нее — как в инкубаторе. По воскресеньям стирку заведет, машинка эта допотопная тарахтит, тазы кругом, белье на веревках — балкона-то нет, где сушить? А Людка снует туда-сюда.
— А почему в воскресенье стирка? — вопрос-то резонный. В воскресенье хочется чего-то, а тут сплошная обыденность. Вот Людка стирает, хлещется, белье это кипятить еще затеет, бак таскает, он говорит ей, давай помогу, а Людка только отмахивается:
— Я сама, ты отдыхай.
А какой там отдых? Девки вон лаются с утра до вечера, какую-то заколку делят. Что это — дом? Вот и идешь туда, где потише. А так-то бабы все одинаковые. Чуть что, все начинают эти тазы таскать, сдались им эти тазы с бельем. А где праздник-то?
Трудное счастье
Оля своего Алика отбила в неравной схватке с Крысой. Крыса — это первая Аликова жена, хотя формально они еще не развелись, но Крысе теперь уже точно ничего не отломится. Алик за Крысу писал диссертацию, она защищалась, а ему было некогда, он ишачил и с детьми сидел. Сейчас, похоже, эти дети переберутся к Оле. Потому что Крысе — некогда, она по столицам тусуется, ученую даму изображает. У Крысы — длинный-длинный нос и глазки шмыгают, Крыса обезжирена диетами и спортзалами. Она следит за своим здоровьем. За своим, но не за здоровьем Алика. Поэтому ничего удивительного, что он загремел в больницу с прободением язвы желудка. Оля его выходила. И, когда речь зашла, куда же ему ехать после выписки, он выбрал Олю.
Крыса тогда была в Москве. Она даже не дернулась, когда узнала, что Алик в тяжелом состоянии.
— А чем я могу ему помочь?
Хороший и правильный вопрос. Это точно. Вот лично ты ничем и не поможешь. Так-то все нормально. Только дети... Они страшно ревнуют отца к Оле. Потому что он — их собственность. Оля тоже притихла, в сторону будто отошла. Алик при детях ей лишнего слова не говорил. Да, да, все молчком, молчком. И это, надо заметить, на Олиной территории, в ее собственной квартире.
Оля выжидала, выжидала, а потом в себя пришла. Да сколько ж можно, в конце концов! Алик сидит на диване, Оля примостилась рядышком. Телик, идиллия, соки, минеральные, негазированные воды. Тихо и светло. Дверь хлопает. Дети пришли. Алик умоляюще на Олю — руку, мол, убери с плеча. А Оля даже не дернулась, еще и голову на это мужское плечо склонила, как простушка. А сама чувствует, как Алик напрягся.
Дети зашли, увидели эту пастораль... Алик бледнеть, краснеть, как девица, застигнутая на сеновале.
Оля еще паузу подержала, как советовала Джулия Ламберт из произведения английского разведчика Соммерсета Моэма "Театр", а потом уж выплыла ужин готовить.
Так-то нормально все. Но вот что интересно — если дети при тебе, то Крысу-то зачем деньгами субсидировать? У Крысы гардероб — вам и не снилось. У Крысы — заявки и претензии.
А у Оли — трудное счастье.
Психологи говорят — надо поговорить. В смысле, с детьми поговорить. Так это — по-американски. Сесть за круглый стол и обозначить проблему. А дети говорят ей только "здравствуйте" и "спасибо". Вот уж точно — спасибо.
Алик ее благодарит молча, глазами, улыбкой.
А Оля себя чувствует Кариатидой без Атланта. Кариатида, на плечах которой тяжеленная конструкция, название которой — ответственность. Да еще и Крыса норовит вскарабкаться.
Единственная отдушина — это их девичьи посиделки. Но у Светки тоже особо не насидишься, вечно там Олег этот. Хотя разве можно говорить так о муже подруги?
Олег — лощеный банковский служащий. Света без дрожи не может смотреть, как он собирается на работу — как придирчиво подбирает сорочку и галстук, как изучает себя в зеркало. А когда смотрит на Свету — его глаза, такие ярко-синие, словно закрываются шторками затертой пластмассы. Как сквозь мутное стекло.
У Светы есть сын. Пока еще маленький. Папа дает денег на питание и воспитание. Папа один раз в месяц интересуется оценками и просит "подать дневник на ознакомление".
С Олегом Света разговаривает только при посторонних. Они зачем-то что-то изображают. Наверное, Олег — артист. А Света по инерции ему подыгрывает. Вообще-то задумываться обо всем этом некогда, да и скучно. Ей скучно с Олегом, ему — с ней.. У него в офисе полно смеющихся дам, с ними ему не скучно. Дома он настоятельно просит оставить его в покое. Так и говорит — ровным, без истерики голосом. Без эмоции. Разве напасешься на всех эмоций?
Что там Оля говорила про женщин? Что у них один враг — она сама.
— Олег, мы разводимся, я пока уезжаю к маме, забираю сына с собой. Квартиру мы будем делить, разменивать, что угодно.
Банковский служащий Олег поднял свои странные глаза на жену, и Света в очередной раз подумала: "Как сквозь мутное стекло".
Своя нота в общем хоре
Началась целая цепная реакция. Сначала Света, а потом и ее подруги. Квартиру Света все-таки отвоевала, у банковского служащего, оказалось, имелась еще кое-какая недвижимость. И преотлично, надо сказать, живет. Подруги помогли ей наконец с ремонтом. Не дом, а картинка с выставки!
Оля наконец поговорила с детьми Алика. В основном это был, конечно, монолог, но она объяснила великовозрастной дочке и сынку ростом один метр восемьдесят четыре сантиметра... Многое объяснила — и что она не прислуга "за все" в собственной жизни, и что отец имеет право жить свою жизнь, уже имеет, заслужил, заработал. Детки, кажется, перепугались и зауважали Олю. А как не зауважать Кариатиду, на плечах которой гигантская конструкция?
Самый хохот был, конечно, с Людочкой. Потому что эта робкая застенчивая Людочка однажды тихим голосом попросила свекра насчет тишины — девочки спят, а свекор громко комментировал какую-то телевизионную аналитическую хрень. Свекор так удивился! В этом удивлении он до сих пор так и пребывает. А пока он удивляется, Люда водит его на Олину дачу, якобы там нужна его непосредственная помощь в постройке то ли сарая, то ли забора. Свекор оказался мужчинка вполне рукастый, говорить ему теперь некогда, письма писать — тоже, работы потому что — вал.
А муж Людочкин нашел какую-то тетю для души, и от Людочки отстал с требованиями праздника. А у Людочки почему-то резко поубавилось стирки, уборки, потому что и правда — что тратить целое воскресенье на домашнюю работу, которую всю не переделаешь?
А лучше — позвонить подругам, поехать с ними на рынок, выбрать там бабульку посимпатичнее, купить у нее зелени, солений.
Да! Еще омуля не забыть! Хоть Людочка и бывшая дальневосточница, но байкальский омуль — это нечто. Да под водочку! Да под душевную беседу! Когда слезы — тихие, улыбки — добрые, сердца — в такт! У каждого — своя нота в общем хоре.

Метки:
baikalpress_id:  1 457