Пасьянс надежды

Прекращение причины
С Шуринькой у Даши роман невнятный. Потому что внятный — это когда люди женятся. Мужчина тогда называется жених, женщина — невеста. Когда знакомятся, представляют:
— Знакомьтесь, это Даша, моя невеста.
И Даша стояла бы рядом, нежная и розовая, как июньский цветок пион. А когда бы на работе ее подзывали к телефону, то сообщали уважительно:
— Иди, Дашенька, это жених твой звонит.
И еще можно было бы листать журналы, выбирая фасончик свадебного платья, когда элегантность в простоте, никакой вычурности, только неброская тонкая вышивка по лифу. А прическу уложить косами. Ах, какие у Даши волосы: медь, золото и бронза! И цвет почти свой. Даша от рождения — в золотую рыжину. Красота и естественность.
С Шуринькой она три года. Что — три года? Встречается? Общается? А если знакомит его с подругами, объявляет только имя:
— Знакомьтесь, Саша.
Ну не Александр же! Тоже мне, Македонский. Не Македонский, не Пушкин и не Романов. Вот назови такого Александром, он сам же, улыбаясь, поправит через секунду:
— Да что там, какие условности! Зовите меня Шурой, — а может вообще снисходительное великодушие проявить: — или Шуриком!
Ну, Шурик да Шурик, ну и ладно.
Дашина бабка, бывшая училка-словесница, недоумевает по этому поводу искренне:
— Ну как можно взрослого мужчину звать Шуриком? Это не имя, а кличка получается. Так не зовут, а подзывают.
С появлением Шурика в ее жизни Даша пристала к бабке насчет жилья. Той совершенно не хотелось менять уклад, привычки, распорядок дня и географию, но Даша ныла-ныла и отныла себе бабкину квартиру. Бабке пришлось переехать к родной дочери, соответственно, Дашиной матери, и в Дашину комнату. Бабка хоть и капризная, но с мозгами. Мудрый человек, она понимает, что Даше надо дать шанс. Дело не в Шурике, никакой он не подарок судьбы — это бабка Даше постоянно твердила, но свою собственную территорию пора иметь.
Даше уже тридцатник. Если честно — тридцать два. И этот самый пресловутый шанс может исчезнуть и раствориться в любую минуту, просто со дня на день. У Дашиной бабки после выхода на пенсию случилась переоценка ценностей. Раньше она все про работу и про работу. Жила так. Когда синоним слова "жить" — слово "работать". Ночью разбуди, сядет к столу своему — и рука механически к стопке тетрадок потянется. Сейчас Ольга Викторовна понимает, что вообще жила механически. Серия навыков и колоссальное чувство долга. Ни одного больничного за все годы. И одна запись в трудовой книжке. Уже возраст насчет пенсии подходил, она все работала, работала. Потом и шестьдесят, и шестьдесят пять. Почему цифры? А это к вопросу о юбилеях. Потому что никто в этой школе, в которой Ольга Викторовна работала, и не вспомнил. Коллеги, с которыми она начинала, все поувольнялись. А директрисе, которая вроде и должна была отмашку дать на чествование, было не до этого. Тем более что Ольга Викторовна ей глаза не мозолила насчет отметить заслуги.
Определенный шок испытала Даша, когда они с матерью, расстаравшись и набегавшись по магазинам, соорудили праздничный стол, а Ольга Викторовна зашла к ним после школы, как это делала всегда, передохнуть, чаю выпить, а потом уже к себе, с тяжеленным портфелем, набитым тетрадями.
Ольга Викторовна вполне буднично поставила этот свой портфель, а на цветы и подарки устало улыбнулась. Ни коллеги, ни родители, ни учителя — не вспомнили. Даша еще суетилась с курицей в духовке, а Ольга Викторовна уже засобиралась домой. Чтобы там, за закрытой дверью, подвести итог своей шестидесятилетней жизни. В одиночестве.
Так что шестидесяти пяти никаких иллюзий уже не осталось. А Даше было обидно за бабушку и стыдно за училок, завучей и директрису. Когда Ольга Викторовна приняла наконец решение уйти на пенсию, пошла определенная волна беготни к ней и уговоров.
— Вы, Ольга Викторовна, с вашим талантом и опытом...
Пылкая Даша все порывалась ответить, в смысле нахамить, но Ольга Викторовна осадила внучкину горячность и жажду справедливости загадочно:
— Как говорили латиняне, с прекращением причины прекращается и действие. Так что не суйся, Дашок.
Даша и не совалась. Беспокоилась, правда, что Ольга Викторовна захандрит без привычных забот. Даша названивала ежедневно, а Ольга Викторовна только досадливо отмахивалась — ничего, мол, страшного не произошло, и все нормально, и пошли лучше в субботу в филармонию сходим.
"Чужая ты мне не нужна..."
С Дашей у Ольги Викторовны сложились вполне приемлемые как для одной, так и для другой отношения. Никаких, правда, избыточных сю-сю, никаких там "бабуля дорогая" и "внучка моя разлюбезная". Обратись Даша к ней с чем-нибудь приторно-сладеньким, поцелуйчиком там, объятьицем не по делу, Ольга Викторовна бы поморщилась, наверное, как от фальшивой ноты. Хотя дочь ее, Танечка, была любительницей этого кондитерского стиля.
Танечка любила всплакнуть над альбомом с фотографиями:
— А помнишь, мамусечка, это мы в Гаграх. А это на Рицу ездили. А вот тут, посмотри, какие у меня косы с бантами. Густые волосы у Дашеньки — это в меня.
И Дашенькина мама, вечная Танечка, кокетливо взбивает свои пережженные гидроперитом кудельки.
Танечка слабая, неврастеничная и плаксивая. Еще она настаивает, что чрезвычайно хрупка здоровьем. Ольга Викторовна с последним обстоятельством не согласна категорически и возмущенно сообщает, что Танька здорова как лошадь и на ней бы пахать и пахать.
Поэтому при Ольге Викторовне Дашина мать помалкивает о хронических гастритах на нервной почве и непрекращающихся мигренях.
— Это же лошадиное здоровье надо иметь, чтобы столько лекарств переварить, — усмехается Ольга Викторовна.
Сама Ольга Викторовна лекарств не пьет, только однажды попросила корвалолу, когда бледная Даша разрыдалась вдруг по-настоящему. По-настоящему — это когда некрасиво, с икотой, с соплями, тушь течет, помада мажется по щекам и нос распухает. Отталкивающая, кстати, картина — когда плачут по-настоящему. Горе вообще-то безобразно.
Даша выла воем уже вполне бабьим, хотя было девчушке чуть за двадцать. Через рыдания бабушка Ольга разобрала, что какой-то там Стас Дашу не любит, не жалеет и не зовет. Потому что у него уже есть своя Даша. Ничего удивительного, не такое уж редкое имя", — успела подумать Ольга Викторовна.
Дашей звали Стасову дочь, одну из двух, младшую из имеющихся в наличии. И наличие этих дочей говорило о наличии женщины, которая этих женщин Стасу, как любят говорить артисты эстрады, подарила. И поскольку "есть у меня жена" — "чужая ты мне не нужна!"
Даша ревела, просто заходилась ревом, надрывая и надсаживая сердце и душу и себе, и Ольге Викторовне. Было от чего Ольге Викторовне прийти в смятение.
Верность самой себе
Танечка, Дашина мама, бросила в свое время, Даше и двух лет не было, своего мужа и Дашиного папу ради пламенной страсти. Какое-то санаторное знакомство с женатым мужиком. Танечка потеряла голову, бегала на свидания, как влюбленная восьмиклассница. Дашин папа был, разумеется, сразу поставлен в известность и отправлен восвояси. Семейный очаг влюбленная Танечка расхлестала в секунду, ни о чем не задумываясь.
Разговоров об отсутствующем с тех пор Дашином папаше в семье не велось. Фигура он был скорее номинальная: обозначил Дашино отчество, вполне заурядное — Николаевна, и деморализовался. Фамилию Танечка вернула себе девичью, как, впрочем, и привычки. Кстати, и Дашу перевели тоже с папиной фамилии на мамину.
По молодости лет Даша приставала с расспросами, но суровая Ольга Викторовна отмалчивалась или с негодованием отсылала внучку к матери. А склонная ко всякого рода фантазиям Танечка сообщала каждый раз новую версию расставания с "Дашуткиным папулькой", путалась в объяснениях, сама себя перебивала, так что Даша в конце концов поняла, что правды все равно не узнаешь, и смирилась. А что еще делать? Разве будет человек, всю жизнь евший бутербродный маргарин, мечтать о настоящем вологодском маслице? Он и вкуса его не знает. Да и не нужно оно ему — маслице это.
В общем, Танечка вступила на неверную дорогу страстей, когда один кавалер сменялся другим. И каждый раз это чувство было — как первое и, разумеется, как последнее. Такая она была доверчивая женщина. Раба любви, короче. У Ольги Викторовны эти дочкины особенности вызывали брезгливый и тихий ужас. Тихий — потому что голосить об этом, в общем, стыдно.
А Танечка, меняясь внешне, что естественно, внутренне не менялась — что скорее неестественно. Кажется, это называется "верность самой себе".
Так что, пока у Ольги Викторовны была школа, у Танечки было ее сердце, у Даши была тоска по ним обеим — матери и бабушке, которым недосуг. Ольга Викторовна ждала, когда дочь повзрослеет, одумается и займется наконец своей дочерью. Танечка ждала, когда Ольга Викторовна прекратит свои макаренковские опыты и вспомнит про внучку.
А Даша жила как будто бы в стороне, типа, в окопчике, пока договаривающиеся стороны придут наконец к соглашению. Но мир все не наступал, потому что наступал неприятель, как правило, в образе какого-нибудь улыбчивого дяди Славы или дяди Миши. Ольга Викторовна смотрела исподлобья на кокетливую розовощекую дочь, полную девичьих грез и мечтаний, и, проигнорировав очередного дочкиного ухажера, цедила сквозь зубы: "Дура-баба" — и хлопала дверью совсем даже не по-учительски. Потому что все эти Миши, Славы и Вовы были все как на подбор же-на-ты-е!
— Судьба моя такая, злодейка, — горестно вздыхала Танечка в ожидании следующего посланца этой своей судьбы.
Звонки с того света
И когда уже Даша зарыдала от сложностей отношений с женатым Стасом, Ольга Викторовна почувствовала на сердце такой мертвый холод и пустоту, что испугалась сама и попросила корвалолу. Сердце не болело, в том известном смысле — когда больно, воздуху не хватает. Все не так было. Ольга Викторовна почувствовала ужас посильнее сердечной боли. Ольга Викторовна почувствовала нечто, похожее на равнодушие, что естественное следствие огромного разочарования.
Она смотрела на некрасивое, зареванное лицо внучки и ужасалась одному — своей холодности и своего презрения. И ничего похожего на сочувствие.
"Неужели, — думала она, — и эта девочка пойдет в свою мать? То есть станет глупой, похотливой идиоткой, для которой нет ни долга, ни совести, а есть только набор простеньких желаний и капризов? Неужели и эта дура?"
Что-то такое во взгляде бабушки, в смятении ее, Даша все же почувствовала, что-то, от чего хотелось отшатнуться. Вообще — убежать, спрятаться.
Как-то они все же умудрились закончить этот неловкий разговор, точнее, неловкий монолог. А стыд у Даши остался. Долго она думала, что от слез своих, напоказ, эта реакция. Не на суть чувства, а на окраску его. "И совсем ее бабушка не жалеет", — думала Даша и принималась уже сама себя жалеть. Удвоенно, утроено. "Съешь, Даша, эту ложку за маму! А эту — за бабу!" Прямо не манная каша в детский полдник, а репетиция хорошего застолья с вином саперави.
Поплакала, поплакала и успокоилась. Потому что Стас этот все-таки прав. Все у него уже есть. И Даша ему, как синхрофазотрон зайцу. Даша еще какое-то время с этим Стасом "встречалась", уже вглядываясь пристальней, разлюбляла. Так что разошлись вполне даже цивилизованно, без истерик, слез и прощальных, будь они неладны, напутствий.
Но, вдох-выдох, с облегчением, Стас через сколько-то лет вдруг заскучал по Даше, заобижался на нее за легкость при разлуке. Даже подумал с обидой про легкомыслие девушки. Словом, напридумывал Бог знает чего, даже замечтался, звонить стал. А для Даши звонки Стаса были как звонки с того света. "Как же так, гражданин, вы же умерли? Если любовь умерла, то и вас нет!" Да какая там любовь...
Так что явление Шуриньки в Дашиной жизни было и закономерно, и естественно. И все слагаемые для формулы любви-счастья. Свободные люди, раз. Молодые, два. И какая-никакая общность взглядов и интересов, три. А теперь по порядку с первой цифры.
Насчет свободы. Свободы от прежних привязанностей. Это уже скорее про Дашу. Потому что, отрыдав по Стасу как по покойнику, Даша с ним все-таки попрощалась.
А Шуринька... Даше было доложено, нехотя, как бы и через силу, что да, был женат, расстались, развелись сто лет назад. И хватит об этом. И на лице у Шуриньки в этот момент, как Даше показалось, скука и тоже будто разочарование.
Но это только показалось. Потому что, как при громадном стрессе и несчастье человек зевает-зевает и вдруг — в сон, в забытье. Окружающие думают, что реакция — только физиологическая, обычная потребность в отдыхе, а там колоссальный надрыв, и сон — как обморок и передышка, иначе сдохнешь, не справишься, не добежишь. Поэтому и выражение скуки, и взгляд, теряющий живость — когда Даша про жену эту его, — у Шуриньки скорее уж мимическая расслабленность, чтоб не вырубиться от удара током. Вот кто бы подумал такое про медлительного, мало, совсем малоэмоционального Шурика?
Моряки и странствия
Мало ли кто на ком женат был? Это к пункту два — про молодость. Вот именно, что женился таким молодым, девятнадцатилетним. Если бы Даша была понаглее, то залезла бы к нему в стол, а там фотки этой столетней давности — двадцатилетней, где и Шуринька, и жена его, и дочка. И все они остались в Эстонии, а Шурик оттуда уехал. Так что Шурику — сороковник, и вся его молодость — это маска и вежливость.
Шурик хорошо относится к Даше. Тоже вежливо, уважительно, знаки внимания оказывает. Вроде цветов. Ольга Викторовна считает, что Шурик скорее не жадный, а скудоумный. Воображения нет, ухаживает, но без огонька. Это у Ольги Викторовны к Шурику внутренняя претензия, вслух она ни-ни, очень вежливо — да, нет, прошу к столу. Квартиру свою она сразу отдала Даше, как только Шурик появился, потому что, это не дай Бог, если Дашка пойдет по материным стопам. Уж такие у Танечки следики, такие следочки.
Вот так все и ждут. Никак не утомившись прошлыми ошибками, не поняв прелести опыта, его спокойного улыбчивого покоя, Танечка, постаревшая и пылкая по-прежнему, все складывает и складывает свой пасьянс надежды. Чтобы карты легли правильно, и чтобы она — королева, и чтобы наконец король...
Даша ждет, чтобы бедному Шурику перестали сниться мелкие воды Рижского и Финского заливов, где ловил он в молодости рыбку килечку и рыбку салаку. Чтобы остались в прошлом горючие сланцы, фосфориты и известняки, что добывал, добывал Шурик, да не добыл.
И белобрысая Айме чтоб перестала сниться. Живет и живет себе с таким же эстонцем. Говорят — по-эстонски, думают — по-эстонски, шутят, едят, празднуют. Живут. А берега Финского залива сильно изрезаны, а воды-то по щиколотку, он все уйти хочет, и уходит, и уйти не может.
Но есть и другие берега. Вот Даша и ждет. Откроет Шурик глаза однажды — и встретится с ней взглядом. И вздохнет Даша с облегчением, как жена моряка, которая дождалась.
Обязательно придет этот день. Намучается моряк в своих странствиях, намотает его волной и штормами, и шагнет он на берег, больной от усталости. А там, на берегу — Даша. Спокойная, любящая, верная. И обнимет он ее и... Ну, в общем, женой назовет.
И в ожидании Даши такая сила. Ждет она. А если ждет — то дождется. А если моряку опять захочется странствий — так Байкал же вот, рядом! Это ж махина какая! Плыть — не переплыть... Плыть — не переплыть.

Метки:
baikalpress_id:  1 434