Летние сквозняки

Школа выживания
Можно в один прекрасный день оглянуться — и никого не увидеть. Любимый поэт однажды при подобных обстоятельствах вздохнул: "Иных уж нет". Самонадеянно думаешь, что телефон звонит, самолеты-поезда-теплоходы по-прежнему и по расписанию. Да еще и автобусы-троллейбусы имеются! А чудный вид транспорта — трамвай, трамвайчик, точнее, а еще точнее — речной трамвайчик. Про маршрутки можно вообще с благодарностью промолчать, а наличию большого числа таксомоторов в городе — радоваться бесконечно. Да, да, жить да радоваться.
Но телефон звонит, и все какими-то не теми голосами, и самолеты-поезда — без тебя, и тачки — не к тебе. В позапрошлом году у Лели веселые бичики подпалили подвал, и, соответственно, электропроводку во всем подъезде перемкнуло. Короче, три дня без света, в смысле, электрического. И так уж бедной Леле, помнится, очень хотелось горячего: горячего чаю, горячего супу, любой еды и напитков, приготовленных с помощью элементарного поворота этой штуки с делениями: так чудно и просто — единичка, чтоб слегка тепленько, а побольше — тогда уж и кипяток, и бульончик, и мясо по-таежному. Ну, в общем, никаких тебе изысков, вода из-под крана — пожалуйста, хоть запейся, а под струей горячей воды (и на этом спасибо!) можно "сварить" яйца всмятку. Вот так дивно-славно — школа выживания. Галька, помнится, ныла насчет "хотя бы картошки или макарон, на худой конец", Леля резонно предложила дочери посетить ее, дочиных, многочисленных друзей-приятелей и там уже эту картофельно-макаронную мечту-идею реализовать и воплотить. Галка поджимала губы, смотрела на мать с презрением, возмущением, отчаянием и уходила в свою комнату жечь последние свечки, благо имелось — комната и несколько дешевых свечек.
А самой Леле, как выяснилось в те дни, пойти оказалось некуда, ни одного адреса в пухлой записной телефонной книжке, куда можно пойти поесть, дочку покормить, вечер у телевизора провести-скоротать. Такие дела.
Хотя к тому времени подруга Надюшка уже имелась.
"Слеза комсомолки"
По поводу будущей "дружбы" с Надюшкой Леля, конечно, ни сном ни духом. Ну, одноклассницы бывшие, ну, учились вместе. Так мало ли кто с кем учился, память не то что фамилий — лиц не удерживает. "Здрасьте, здрасьте", — на бегу. Дежурный вопрос "Как дела?" — чтоб в ответ не вслушиваться, на кой тебе вообще знать-узнавать-интересоваться, как дела у Нади Комаровой. Со своими бы разобраться.
Но жизнь Лелю однажды хорошо загнала в угол. И все надо благодарить прелестное дитя Галю. Дитя с внешностью ангела и хамской наглостью трактора. Никто ведь и не предполагал, что девочка, усидчиво долбящая гаммы на стареньком, еще Лелиного детского музицирования времени, пианино "Красный Октябрь", подрастет и начнет из маменьки вить веревки только взмахом своих ресниц. Бедные, бедные детки. Бедные, бедные их шебутные мамашки.
Жизнь все подсовывала Леле сюрпризы, хотелось одного — покоя.
У Лели давным-давно был приятель — любитель порассуждать на вечную тему "Мужчина и женщина", так вот он всегда повторял, что единственной настоящей любовью у женщины может быть только отец ее ребенка. Леля, еще к тому времени вежливая, улыбалась растерянно в ответ на банальности, как бы и соглашаясь, но в душе-то знала и недоумевала: "С чего бы?".
Детский интерес друг к другу Лели и Галиного отца — это и есть то главное, что и будет в жизни?
Костя был славный ровно настолько, насколько было достаточно, чтобы проводить с ним время после занятий. Милый и обаятельный. И еще немножко — болтун, а болтун, как известно, находка для шпиона. Потому что предполагается, что шпион хитрый и все разузнает, а Леля хитрой не была, а была какой-то простодушной. Это и понятно, и извинительно — какой еще должна быть барышня неполных девятнадцати лет, доверчиво внимающая трепу синеглазого Костика.
Вот Галя и родилась. А Костик институт бросил, потому что принял мужественное решение содержать семью. Как большой. Как взрослый. Пойду работать. Но на работе требовалось почему-то работы, а не разговоров, и Костик сильно обижался, что его подавляют как личность. А Леля (тогда еще) Костика утешала горячо. И успокаивала. И подбадривала. Это как у всех. Один ребеночек — доча Галя и второй ребеночек — муж Костик.
Тогда еще молодая Леля не понимала, что у нее неправильное перераспределение обязанностей, точнее, вообще никакого перераспределения — одни обязанности, берет эта Леля тот груз, что может.
А сейчас с ужасом думает про то время и удивляется, как это она все сдюжила: и Галька, с болезнями, ночным ревом и тогда еще невинными капризами, и муж, с тем же набором — с болезнями, капризами и тоже с ночным ревом. Оба орали, потому что не хотели взрослеть. А не высыпающаяся хронически Леля — между ними. Кому — бутылочку дать, а у кого — отобрать. Галя сосала свой кефирчик из бутылочки, а Костик — свой портвешок, отнимающий мозги примерно так же, как нынешние суррогатные напитки под невразумительным названием "коктейль". Ага, коктейль "Слеза комсомолки"!
Короче, Костик запил, а Леля его жалела. Сил еще было ого-го, казалось, горы свернет, коня остановит, чтоб забросить на этого коня бездыханное тело мужа и вывезти его из горящей избы. В общем, дом их, в смысле — дом как очаг, горел-горел, да и сгорел до головешек. Слава Богу, в переносном смысле, потому что неизвестно, до каких поджогов по несознанке допился бы Костик — привычка спать с непотушенной сигаретой имелась. Как имелась привычка вообще крепко спать, закрывшись на щеколду, пока жена Леля с дочкой Галей долбятся в дверь. Безуспешно. Они так однажды Новый год встретили.
Такая большая любовь
Точнее, Костик встречать начал уже накануне, потом на автопилоте добрался до дому, там отключился, а перед отключкой бдительный наш на щеколду и заперся. А Леля как раз убежала "на минутку" к матери. Вот они под дверью и пропрыгали, пока окружающая действительность переливалась елочными огоньками, хлопала шампанским и шумно радовалась бою курантов. Потом, правда, соседка сжалилась и запустила их. Леля тогда, как беженка, сидела на лестничной ступеньке, привалившись к стене, на руках вздрагивала от криков Галька. А в двух шагах, за дверью мирно спал их муж и отец, опора и надежда.
Засов этот, щеколду Леля тогда же утречком и выломала в сердцах, полагая, что этим она что-то исправит. Собственно, за разводом уже тогда и можно было отправляться. Но Леля все тянула, на что-то надеялась, ждала перемен каких-то. А какие могут быть перемены в жизни с пьющим и слабым? Если перемены, то только к худшему.
В общем, ей нужно было однажды вернуться с работы, в Галькином саду был карантин, а Костик в некотором вроде завязе, вроде только пиво и только чуть-чуть, только поправиться, чтоб мягко так выйти из пике.
Картина была ужасная, и новым там было только присутствие каких-то веселых теток, кормящих диатезную Гальку консервированной килечкой в томате прямо из банки. Зареванная и перемазанная этим мерзейшим их закусоном Галька уже сорвала голос, требуя маму, а тетки и играли с ней в это "маму", укачивая и пытаясь приласкать. Родной папенька валялся аккуратным ковриком прямо в прихожей.
Леля взревела тогда несвойственным ей тембром, на следующий день она с удивлением еще и вспомнила, что она вполне даже владеет несвойственной ей лексикой. Тетки ушли, практически не обидевшись, только со стола деловито и оперативно забрали закусь и выпивку.
Понятное дело, что семейным отношениям пришел каюк. Костик, правда, не сразу понял, что лафа закончилась, что никто уже не будет вытирать слезы-сопли, никто не будет жалеть и сострадательно предлагать рассольчику наутро.
Потом Костик приткнулся к одной из теток, бывших тогда в гостях, и от Лели отстал.
Вот это что, если исходить из теории давнишнего Лелиного приятеля, и есть — самая большая любовь Лелиной жизни?
Глупость и жертвенность
Потом был период затишья. Такое случилось спокойное лето, и Леля с Галькой выбирались к воде. Брали нехитрый обед — какие-нибудь сваренные вкрутую яички, пучок малиновой редиски, мятные пряники, бидон квасу — и на бережок. Нежаркое, тихое лето. Вот бы Леле тормознуть этот мирный благодатный полдень, эти увядшие жарки в стеклянной вазе на подоконнике, этого шмеля, жужжащего над блюдцем с яблочным вареньем...
Но неугомонной Леле, как бестолковой Снегурочке, захотелось костров-страстей, Леля залепетала: "Любви! Любви хочу!" — и влюбилась. И влюбилась, разумеется, в первого встречного. И вдобавок ко всему младше ее ни мало ни много, а на пять лет. Когда вам — тридцатник, а избраннику...
И все как у всех, глупость и жертвенность. Такой вызов судьбе. Мол, у меня будет по-другому. А чего там по-другому? И главное, только-только в жизни что-то стало налаживаться. С работой, к примеру. Кто-то о ней вспомнил, позвали, работа интересная и денежная.
А Леля — дура. У нее иллюзии с утра до ночи. Ей уже все подружки уши прожужжали — там видели, с той видели. А Леля ревнует, но виду не подает, только подружек отшивает по-тихому. От греха подальше. Пока ни одной не осталось. Пока вообще никого не осталось. Потому что на войне как на войне. А вот как правильно? И один в поле воин? Или наоборот — один в поле не воин?
За какие уж рубежи и бастионы воевала бедная Леля, никому не известно. Это уж какой-то бой с тенью сплошной. Слава Богу, у Лели никакой предрасположенности к алкоголизму, потому что в том многолетнем напряге, который она сама себе мазохистски устроила, впору бы было и забухать, и спиться. Ну а парнишка-то прелесть! Почувствовал свою силу и Лелю еще и воспитывал — и то не эдак, и эдак не так. А Леля с выпученными от усердия глазами бежит исполнять "то, не знаю что".
Вкус соли
Вот тогда на Лелю и свалилась благодать в виде дружбы с бывшей одноклассницей Надюшкой. Когда Надюшка встретила хорошо побитую жизнью Лелю, ее глаза просто воспламенились торжеством. Как хорошо и наконец все устроилось. Потому что не все коту масленица. Какое-то у Лелиных знакомых создавалось о Леле странное впечатление как о порхающей бабочке.
Надюшкина мать как-то прямо и сказала Леле в глаза:
— Вот ты, Лелечка, всегда как бабочка, ни трудов, ни забот, только замуж все выходишь.
Они все очень прямые люди. И Надюшка, и ее мама. Если знают правду, то в глаза.
А Леле, вместо того чтобы посмеяться над глупой хамской бабой, пришлось только подобие улыбочки изобразить, потому что сидели за столом, обедали, Леля была с дочерью, тоже обедающей. А времена уже были у Лели тяжелейшие, потому что работы не было, еды в доме — никакой. И к Надюшке в гости их с Галькой позвали из милости — накормить.
Они сидели за столом. А на столе — жареный омуль, присыпанный зеленым лучком и укропом. Вкусно. И слюнки текут. И еще — компот из слив. Потому что Надюшкина мать купила слив, много купила, совсем задешево, но никто не жрет, варенье варить — это же сколько сахару вбухать, в компот — меньше, пришлось компот. А к компоту — оладьи, настоящие — со сметаной.
А у Лели от голода кружится голова.
Тогда такие времена были, что с работой туго. Бегала. Спрашивала. Умоляла. Навязывалась. С тех пор для Лели понятие "гордость" — совсем даже из области библиотечных книжек, потому что дома она таких книжек не держит.
Тогда тоже лето было. По абсолютно чистому и абсолютно нищему Лелиному дому гуляли сквозняки. Жалостливая Надюшка принесла Леле свекольной ботвы, и Леля сварила из нее себе суп. И ела, не чувствуя вкуса. Хотя вкус был — соль ведь еще оставалась...
Лелин молодой человек, можно было бы назвать его кровопийцей, потому что на Дракулу он не тянет, ушел пить кровь из другой тетеньки, побойчее Лели. Тетенька водит японскую машину, знает два языка помимо родного, родители, братья, при делах, а вот все равно попалась, потому что любовь зла, полюбишь и козла!
Вот в то лето мистер козел Лелю бросил, а Галька, присмотревшись к некоторым навыкам и умениям маминого сожителя, вдруг тоже, сначала неловко и неуверенно, а потом все больше и больше, входя во вкус, тоже начала свои проверки на Лелину прочность.
Там, где тебя ждут
Как же, однако, удивилась Леля, и как же ей пришлось удивляться дальше.
Вот Леля все об отдыхе каком-то мечтает. Не о морях-странах, где под платанами дамы в шляпах гуляют, а вечером в кафе сидят. Но о тонких разговорах под скрипичную музыку и о легком ветерке, когда катер по волнам... В баню катер и в баню дам с их идиотскими шляпами!
Счастье — это когда есть а) здоровье, б) работа и с) самое главное, дети — не сволочи.
Галя выдала весь набор бунтующего, мать его, поколения. Со всеми вытекающими. Вплоть до того, что уйду к бармену Славику. Имелся у них неподалеку от дома шалман, именуемый "бар", в баре этом за стойкой маячило существо с бегающими глазками, звалась эта кикимора Славиком. И вот Лелина непутевая дочь и рвалась к нему на жительство, или на сожительство. Правда, Леля Славику пригрозила мерами, не совместимыми с его нынешними занятиями, ввиду Галькиного несовершеннолетия. Славику и Галька, и ее чокнутая мамаша были глубоко до фонаря — у Славика уже имелась жена Антонина, владельца и этого, с позволения сказать, бара, и еще пары таких же. Так что посмотри только Славик в сторону какой малолетки — вмиг без харчей и чаевых останешься.
Но у Гали, в силу ее бессмысленного и беспощадного протестного желания, мозги по молодости отшибло, вот она там, в баре этом, и выкомыривалась, а мать ее выуживала. И все, разумеется, с воплями, со скандалами. Залюбуешься. И так один год, другой, следующий...
А еще Галька бегала к подружке маминой тете Наде, поливала там мать на чем свет стоит, тетя Надя молча слушала, только головой укоризненно покачивала. А мама тети Нади, встречая Лелю, выговаривала ей совсем уж несвязуху и лабуду.
— Ты, Ляля, вообще забот не знаешь, дочь забросила, вечно голодная у тебя ходит, Наденьке проходу не дает, караулит, чтобы покормили.
Леля еще постояла, послушала. Потом домой вернулась, а в ушах все голос стоял этой Надюшкиной мамаши.
Вечером как ни в чем не бывало явилась Галечка с просьбами-приказами насчет денежек на мороженое, на пирожное. А Галечке, кстати, в конце лета стукнет восемнадцать годков.
Лела молча собирала вещи. Их, вещей, у нее совсем мало. Свитер, джинсы, пара футболок. Когда-то давным-давно, в прошлой жизни, в маленький городок на берегу озера уехала ее старая подруга, она редко писала письма, раз в полгода, приезжала редко и всегда Лелю звала к себе.
А сейчас Леля вспомнила, что есть на свете человек, который не будет ничего от тебя требовать, ее оставят в покое. И Леля наконец поняла, что то, чего хочет ее сердце, — это тихий дом на берегу озера, крики детей в саду. У подруги двое сыновей. Ее там ждут. В доме на берегу озера.
И Леля выходит из подъезда и со странной мечтательной улыбкой спешит на вокзал.

Метки:
baikalpress_id:  25 986