Гуси и лебеди

"Лебединое озеро"
— Вы, девушки, прямо Одетта-Одиллия, — прозорливо заметила химичка Ева Стефановна, красиво щуря свои зеленоватые польские глаза.
— Ой, скажете тоже, Ева Стефановна, — польщенно рассмеялась в ответ худо-бедно грамотная в музыкальной грамоте Света Никифорова.
Федула состроила почтительную осмысленно-понимающую тонкость намека гримасу. Так, на всякий случай. Ни о каком "Лебедином озере" Федулова Ира, конечно, и слыхом не слыхивала. Но напустить туману осведомленности — умела. Это Светку Никифорову мать пихала во всякие музыкалки и кружки, желая не столько занять дочь, а скорее произвести впечатление на гуляку мужа. Смотри, мол, пока ты по гарнизонным бабам таскаешься, я дом в порядке держу и дочу в люди вывожу, как умею. Отцу дочины успехи были по барабану, конечно, но мать все же надеялась, что "кобель этот мартовский" наконец одумается, остепенится, вернется к домашнему очагу. А там — уют, благолепие, борщи-пироги, жена с химочкой — и ничего еще сама внешне — и дочка, пусть не отличница, но способная и красавица.
Никакой красавицей, строго говоря, Света Никифорова, конечно, не была. И ни на каких лебедей Одетт-Одиллей барышни, конечно, не тянули. Химичка тут, конечно, пошутила. Светка в ту осень особенно вытянулась, начала сутулиться из-за свалившегося метража, и еще она смешно размахивала руками при ходьбе.
— Прямо солдат на плацу! — веселился Светкин папаша.
Мать Светкина обижалась, а Светка нет, наоборот — заразительно в ответ хохотала отцовской незамысловатой шуточке.
Ну какой из Светки лебедь? Или из Федулы? Разве что мастью — белобрысая Никифорова и брюнетистая, брови, глаза — масляно-коричневые, Ира Федулова, Федула, как ее звали в классе. Низкая посадка крепкого туловища и красивый профиль хищной Кармен.
Впрочем, на одноклассников Федулины прелести не действовали, а вокруг белобрысой веснушчатой Никифоровой постоянно паслись пара-тройка ухажеров, своеобразно оказывающих знаки внимания: то подножку поставят — и Никифорова грохнется об пол прямо в проходе между партами, то живого мышонка упакуют в портфель. Никифорова тогда начинала тонко визжать посреди урока. Следом — одноклассницы и учителя. Словом, отлично можно было проводить время — Светка была непосредственна и зла на кавалеров-обидчиков не таила. Ну, может, стукнет по башке пару раз портфелем, кстати, тяжелым, набитым, по обыкновению, запрещенными книжками — Мопассаном или Золя.
Федуле никаких мышей не подкладывали, подножек не подставляли и, вообще, скорее игнорировали, пока крупногабаритная Федулова не нырнула под куцее крылышко новоиспеченной подруги.
Стоп музыкалкам и кружкам
Светиного отца перевели в Иркутск, выбрал он этот город, имея уже вполне четкие планы в отношении некой Зинаиды, а Иркутск был хорош всем на случай такого вот отступления, и квартиру дали сразу нормальную, если что — развод, то-се, то чтоб не свесили на мужика всех собак: мол, бросил жену и ребенка посреди поля. И с работой в Иркутске все-таки полегче, и школа доче — под боком, и кружков этих полно — жена все уши прожужжала: какая Светка способная.
И так все хорошо Светкин отец придумал — одного не учел, что жена упрется насчет развода, и вся тягомотина тянулась долгих два года. И Светкина мать все бегала по начальству и справедливости искала, и отцовы начальники, завидев рыжую химочку Светкиной матери, запирались в кабинетах и отказывались вступать в какие-либо переговоры.
Мать Светкина умотала и себя до крайности, и Светку, и "кобеля этого мартовского". Разрешилась эта история только после прихода к ним домой хорошо беременной Зинаиды.
Бывшие подруги (кстати!) долго говорили, запершись на кухне, — запираться нужды не было, потому что отец сразу ушел во двор — курить там свой "Беломор" на лавочке, а Светка в некотором отдалении нарезала круги. В общем, все нервничали. Но отца мать все-таки отпустила и долго не могла потом простить себе этой минутной слабости. Особенно когда до нее доходили слухи, как хорошо живут этот "кобель" с Зинаидой и как он с Зинаидиным пацаном от первого брака водится и со своим, тоже мальчиком, народившимся. Мать еще сделала один глупейший, с точки зрения ее многочисленных конфиденток, жест — отказалась от алиментов на Светку. Тоже из соображений, видимо, какого-то благородства, но на деле — от гордыни. Сами, мол. Отец и не настаивал.
А мать, растеряв за годы мотания по гарнизонам, все навыки полученного сто лет назад образования в области темной науки биохимии, устроилась в первый же попавшийся институт лаборанткой, и на эти несуществующие деньги они со Светкой жили.
Музыкалкам и прочим кружкам пришлось сказать "стоп", потому что если платить даже по двенадцать-шестнадцать рублей педагогу, если питаться более чем скромно и одеваться — соответственно, то никаких денег не хватит, никаких. Тем более что мать имела еще слабость к некоторому транжирству — закатывалась, например, в Ангарск, где снабжение было не в пример лучше иркутского, и покупала там сыру и конфет прибалтийской фабрики "Калев". Траты ужасные.
На что такая орава баб?
У Федулы, наоборот, отец был начальник с нормальной зарплатой и возможностями. Но начальник он был из той породы, что знает только два состояния человеческого, так сказать, общения: хамить и угодничать. И ничего среднего и промежуточного.
У Федулы имелся еще старший на пять лет брат, разница к выпускному Иркиному классу громадная. Брат этот успел уже закончить институт, чем Федулов-старший гордился чрезвычайно, потому что сам он карьеру получал ступенчато на производстве: от рабочего — к мастеру, начальнику отдела и т.д. О том, что за плечами только ФЗУ, тщательно скрывал. К образованным людям относился почти благоговейно, что тоже скрывал за грубовато-фамильярным обращением. В выборе жены, Иркиной и брата Иркиного матери, руководствовался тоже соображением — пусть будет умная. Вот и выбрал библиотекаршу из заводских. Казалось, что умная. А как иначе — если с книжками полный рабочий день. А что некрасивая... Так спокойней.
Но некрасивая жена почему-то год от году глупела по непонятной причине. Болтлива, пуглива, хозяйка плохая — хорошее сочетание, просто отличное. Тоска. И теща с ними живет — такая же. Хорошо хоть участок в Ершах взяли — теща уже с апреля там в огороде возится, толку, конечно, ноль, но хоть перед глазами не маячит.
Потом сын отмочил — после института ни в какие инженеры не пошел, а сел за баранку водилой — туза какого-то возит. А в основном спит в машине, вот и вся жизнь — привезти шефа, увезти на обед, с обеда и в приемной с секретаршей лясы точить. Вот ведь дурак бестолковый.
И дочка — дура. Что учится хорошо — так это от упрямства, зубрежкой берет. По три часа над учебником сидит — все измором. А взгляд — тяжелый, и характер, видно, тоже, и походка. Ни подруг, ни увлечений. Только уроки свои долдонит. Ладно хоть молчит, не в мать! Та все тараторит, тараторит. И все не по делу. А спросить — чем занята? В слезы. Ни пожрать, ни постирать толком. Все пересолено вечно, переварено. Рубахи толком не выглажены. Вот на что, спрашивается, такую ораву баб дома держать?
Ира Федулова хорошо понимала острое разочарование отца. То, что брат не оправдал надежд, что сама Ира — не оправдывает. И, похоже, не оправдает. Потом брат женился, невестка неожиданно понравилась свекру — веселая, хлопотунья, кудряшки, глазки, наследничков-погодков родила, муж при ней как у Христа за пазухой.
От Иры отстали.
Взгляд без очков
Никакими подругами — чтобы близко-задушевно — Федула и Никифорова, конечно, не были. Но обстоятельства их абсолютно отличных друг от друга жизней постоянно сталкивали.
Если начать вспоминать, чего, например, Никифорова не умела и не любила — слишком для нее был интересен как раз день завтрашний, то на ум мог прийти один эпизод. Урок физкультуры, школьная раздевалка. Никифорова возится со шнурками, слишком длинными для ее кед, а потом поднимает глаза и видит рядом лицо Федулы — без очков. У Иры был приличный минус, кажется, пять, и она постоянно, не снимая, носила очки, а тут сняла, чтоб натянуть оранжевую (всему классу тогда полагались эти некрасивые оранжевые майки — форма, так сказать). Обычно принято говорить, что глаза близорукого человека без оптики становятся беспомощными. Ничего подобного. Глаза Ирки Федуловой без смягчающей защиты невзрачной пластиковой оправы полыхали такой мощной силой, так что даже неспособная анализировать свои чувства, не то что чужие, погруженная в семейные неприятности непрекращающейся истерики матери, Светка поняла, что укрощать эту федуловскую, прямо сказать, недобрую энергию придется ей.
— Федула! — быстро произнесла первое пришедшее ей на ум. — Приходи ко мне на день рождения. В субботу.
Федула криво и недоверчиво тогда усмехнулась и надела очки. Но на день рождения все-таки пришла. Как и стала ходить потом много лет, практически прописавшись в крохотной небогатой квартире Никифоровых.
Чужие праздники
Мать Светкина, намыкавшись в тисках нужды и беспросветности одиночества, умудрялась все-таки радоваться дочкиным дням рождения. Она ехала все в тот же Ангарск, привозила оттуда кучу продуктов. Жарила, парила, готовила совершенно фантастические блюда, которые многие из Светкиных гостей пробовали только в их доме, — какие-то соте, форшмаки и галантины. Не любя, не умея жить рутиной обыденности, с потерей надежды вернуть Светкиного отца, мать, казалось бы, смирилась с невозможностью каких-либо перемен вообще в своей жизни. Но подходил декабрь, еще и елок в дома не тащили, а душа ее, душа обиженной, не ставшей взрослой женщины, тянулась к празднику, а более всего — к атрибутам его, застолью. И навыки, выработанные годами ожидания мужа, годились как раз на эти хлопотливые два-три дня готовки.
Тогда она новым взглядом осматривала квартиру, доставала заначки — хорошую посуду, дорогую тюль, крахмалила скатерти, мыла, скребла, терла, тихо-тихо подпевая себе подзабытые песни времен ушедшей безвозвратно молодости.
В такие дни к Светке Никифоровой народ валил валом. Потому что мало того что изобильно-вкусно, а еще и интересно. Мать Светкина, словно проснувшись на это время, смеялась красивым смехом, красиво же всплескивала руками в ответ на куцые комплименты Светкиных друзей, оживлялась.
Федула как раз и попала на такой праздник. Когда играли в фанты, танцевали смешные танцы, разыгрывали пьески-скетчи, и все уходили с подарками — кто с куском торта "Полет", прихотливо переложенным в картонную коробочку, кто — с мандаринкой, всегда остродефицитной.
"Кому-то все, а кому-то ничего", — невпопад думала Федула, разглядывая веселую, красивую никифоровскую мать.
Потом Федуле самой пришло в голову пригласить одноклассников к себе на день рождения. Светка горячо эту идиотскую идею поддержала. Собрались, молча сели за некрасиво и невкусно накрытый стол, ковыряли в тарелках под презрительным взглядом Федулиного отца. Потом парни выпили в подъезде трехлитровую банку яблочного вина, накидали бычков, намусорили, наорали непристойностей соседям и ушли по-английски, даже не соизволив поблагодарить Ирку Федулову за угощение.
После того как Ирка вымела в подъезде мусор, ее отец сказал, чтоб больше никаких сборищ!
Существующая справедливость
Потом школа наконец закончилась, пути Светы Никифоровой и Федуловой Ирины разошлись, и встретились они спустя два года в женской консультации, причем Ирка пришла за направлением на аборт, а Светка — за инструкцией по правильному выращиванию младенца в утробе. Рядом с Никифоровой болтался взъерошенный и возбужденный окружающей обстановкой никифоровский молодой муж. Был он единственный мужчина под прицельными взглядами толпящихся в очередях дам, дамочек и дамищ. На руке у Никифоровой сияла новая обручалка, на руке ее мужа — тоже колечко.
Федула помрачнела. И когда врачиха вызвала наконец ее в кабинет и стала заполнять бланки, Федула вдруг заявила, что решила оставить ребенка.
Прямо из консультации Ирка рванула в общагу, где неплохо, как ей казалось, проводила время с неким одногруппником из города Благовещенска. Дальневосточник, в ответ на Федуловские слезы и вопли, изрядно растерялся, у него и в мыслях не было насчет женитьб, а тем более родин. Но Федула напирала, парню пришлось отступить, потому что Федула пригрозила папой-начальником.
Все, что мог сделать этот папа-начальник для дуры-дочери (Федула сразу и с облегчением бросила институт), это выхлопотать ей квартиру — однокомнатную, но не в самом захолустье — у "Баргузина". С Никифоровой они виделись мало — изредка в детской поликлинике, куда Никифорова являлась неизменно с мужем, муж как раз и нес никифоровского сынка, а вымотанная бессонницей и детскими воплями Федулова — своего младенчика, укутанного в тряпки добротные, но ненарядные, как у Никифоровой, тащила сама.
Еще было противно стоять в очереди на молочной кухне рядом с никифоровским мужем, и здесь он был один посреди молчаливой бабьей очереди. Смотрели на него в этой очереди — кто с веселым одобрением, кто — со снисходительной жалостью, но неизменно пропускали вперед. А Ирка оставалась в хвосте.
Дальневосточник, закончив институт, укатил в свой Благовещенск, к облегчению, в общем, всей Федуловской родни. Девать его было абсолютно некуда. Парень совершенно не вписывался в шебутной Федуловский клан.
Но Ирка, заведя, казалось бы, новую фамилию, неизменно осталась под детской кличкой, которая проникала-просачивалась везде, куда бы она ни ткнулась. Поменяв с пяток бестолковых работ, Ира Федула наконец прочно осела в ЖЭКе, домоуправлении, ЖЭУ по-нынешнему. Пришлась там ко двору, гася и разрешая споры и конфликты с вопящими от неудобств жильцами и запивающими перманентно безрукими слесарями.
Жить было маятно, но скучно.
Как-то в магазине она встретила никифоровскую мать. Та находилась в приподнятом по случаю предстоящего дня рождения Светки настроении, звала на праздничек Ирку, а Ирка неожиданно согласилась и пришла.
К тому времени Никифорова разошлась со своим мужем. Причину развода объясняла слишком горячо, так, что рассудительная Ира Федулова ничего и не поняла. Что-то Светка несла о полном душевном непонимании.
— Ну ты, Никифорова, как была... — предполагалось сказать — дура, — ...так и осталась.
Причина развода была куда более романтична, чем могла объяснить Света Никифорова, никифоровский муж уехал на ПМЖ в Германию, где у него мама, папа, дядья, братья, сестры, а Светка — наотрез.
— Ну ты, Никифорова, как была... — опять повторила, уже успокаиваясь, Ира Федулова.
Все-таки справедливость существует.
Вопросы без ответов
С тех пор Ира Федулова зачастила к ним в дом. Формально всегда повод находился — помочь непрактичной Никифоровой и ее мамаше выжить в этом житейском море. Ира тащила дефицитную краску и обои. И, между прочим, в рассрочку, потому что у Никифоровых сразу никаких денег не было. Светка горячо благодарила за помощь, за хлопоты. Мать Светкина все эти Федуловские дары принимала рассеянно, как должное. Только морщилась: опять, что ли, ремонт? Недавно вроде красили, белили. Никаких перемен Светкина мамаша не любила, а уж эти беспокойства с переноской мебели туда-сюда, острым запахом краски. Пусть бы так, как было, а?
Светкина мать старела, но забавно то, что, отказавшись от желтеньких и рыженьких химочек, вообще завязав с парикмахерскими, она вернула себе прежний, из каких-то стародавних времен, облик, русые светлые волосы седели благородным платиновым отливом, а собранные в пучок вообще делали лицо, утонченное житейской аскезой, похожим на камею. Она по-прежнему ходила на работу, институт ее неоднократно, под тем или иным лозунгом, прикрывали-открывали, реформировали, но ее незаметная должность странным образом оставалась, в тарифной сетке, правда, скорее номинальной.
Как-то они, эта семейка чудиков, умудрялись существовать. "Полоумная мамаша, и Света со временем превратится в такую же".
Но к ним в дом постоянно шли. Бог знает зачем. За тарелкой постного борща? За чашкой наидешевейшего кофе? За жидким чаем с сухарями? Какими-то книжками обменивались... А Светка-то? Ничего интересного, а мужики вокруг вьются.
Ира Федулова просто голову сломала. Вопросы без ответов. А сама она? Что она-то, молодая, красивая, успешная, что, ей пойти некуда?
Ире Федуловой действительно ведь некуда пойти. Да много ли домов в большом городе, где нальют тебе чаю, накормят макаронами по-флотски, где вместо говяжьего фарша — ливерка? И, если честно сказать, вкусно. Умеет все-таки эта придурочная мамаша готовить. Ну, если в ударе, конечно.
И некуда пойти...
Вообще-то смешно все в жизни. Никто ничего не знает и предположить не может. Вот, скажем, взяли на работу нового слесаря. Хороший мужик, непьющий, работящий. Жильцы — только что не молются, и Федула довольна — башка не болит. Можно и с работы пораньше уйти, только вот заняться чем? Может, к Светке сходить? А Светка с сыном на турбазу укатили, мамаша одна, психует, кран прорвало, а Ира добрая: подождите, я вам человека пришлю. Ну, этот мужик, который слесарь новый.
Вот кто бы мог подумать, что все так выйдет? Кран он ей починил — раз, стиралку — два, телефонную розетку на кухню установил — три. А дальше — вообще хохот. Потому что этот нормальный мужик Светкиной придурочной мамаше предложение сделал. Да мало того — она согласилась. Мало того — расписались. В ЗАГСе. Вообще, чума. Старая уже, какой ЗАГС?
Так этот мужик еще выписал Светкиного мужа из Германии, тот, оказывается, ни фига не женился, все Светочку свою идиотскую любит и сына... Да ну их всех! Опять вместе. Все опять попереженились, а Светка, дура, вообще беременная, еще и рассуждает: где ей рожать лучше — здесь или у фрицев. И муж все бросил этот, в Иркутск ломанулся, как Светка скажет, так и будет. А Светка еще и думает, оставаться ей или нет.
А правда, если она уедет... А что будет с Федулой? Что Ирке-то делать? Ведь красивая, молодая, успешная... А пойти не к кому...

Метки:
baikalpress_id:  1 351