Сережки с голубыми камушками

Чай подавать?
Ленька умер, в общем, от веселого характера. Или нрава. А точнее — от водки. И хоть не любил он пить, от запаха спирта морщился, водкой этой самой давился, не лезла она ему в горло — ни орлом, ни пташечкой, но пробухал благополучно лет двадцать.
За эти годы в жизни Ани было всякое. И гроздья акации, и стремительный бег под дождем, взявшись за руки, через лужи перепрыгивать, чтобы скрыться в телефонной будке, и шуршание желтых, красных, бордовых листьев под ногами, листья желтым прессом, можно носком подцепить целую стопочку, туфли потом тоже мокрые. Гуляния эти проходили в парках и скверах. Вот так, нагулявшись в уединенных аллеях, Аню и Леню тянуло потом на люди, в толпу, в битком набитые трамваи-троллейбусы, чтобы их растащило в разные стороны, но глазами-то, глазами встретиться среди толчеи, чужих локтей, спин, сумок — смеющимися глазами.
Ленька тогда уже был веселый, веселый и общительный, и очень, очень нетребовательный. Это Анька — макси, что юбка макси, что претензий к окружающим. Такой задор, горячность в спорах, обидчивость, если что, прямо кулачки сжимала от негодования, если несправедливость или вранье. Сейчас она, конечно, думает, что все это несуразные глупости. Особенно когда сталкивается нос к носу сама с собой — на примере единственного, обожаемого сына Лешеньки. Ох горяч, справедливости все ищет.
Аня в такие минуты смотрит исподлобья, и губы ее кривит усмешечка, даже как будто слегка презрительная. От этого Лешенька еще больше из себя выходит, орет как ненормальный, руками машет — но здесь он как раз в отца.
— Ну что ты, Ленька, как дирижер, — когда с иронией, когда строго говорила Аня, видя как Ленька, еще секунду назад чистивший картошку, бросил нож и руками машет, доказывая, рассказывая.
А Ленька засмеется и картошку все-таки дочистит.
Это кого из мужиков сейчас можно попросить почистить картошку? Нет, попросить-то можно, но где гарантия? И чтоб не было лица мученика, когда он из клубня кубик Рубика вырезает.
А если все так хорошо было, в смысле помощи по хозяйству, то чего же тогда не жили? Это свекровка не отстает, вяжется все двадцать лет. Ладно, не двадцать, восемнадцать. Два года все-таки вместе. А потом он всегда болтался где-то рядом, в пределах видимости. Аня сделала какую-то вялую попытку развода, потом рукой махнула — ну что ей этот штамп? Так что получается, что вдова.
Леша из ванной вышел с красными глазами. А свекровь все на Аньку косится — когда же Аня, наконец, рыдать начнет? Тогда все нормально, все по-людски. И подруги многочисленные свекровкины вслед за ней начинают отслеживать выражение лица Ани. А та только хмурится озабоченно и из комнаты в кухню мотается туда-сюда. Сороковины — хоть и не сами поминки, и людей поменьше, но хлопот все равно хватает.
Свекровь, разложив немногочисленные Ленькины фотографии на столе, монотонным, окрашенным как бы скорбью голосом вспоминает. Воспоминаний тоже немного, вот она и гоняет по кругу. Потом, сама утомившись, замечает наконец нахохлившегося внука, внимание переключается на "сиротку". Подруги одобрительно кивают, руки тянутся к рюмочкам, закусывают обстоятельно, не торопясь.
Свекровь деловито обновляет стол, Аня привычно отмечает, какая Неля Михайловна все-таки отличная хозяйка — ее движения точны, продуманны. Блюда, в избытке поданные, приготовлены не просто хорошо — изысканно, без всяких там пролетарских майонезов-кетчупов, если заправки-соусы — то только собственноручно приготовленные. Если холодные мясные закуски — то сама и рулеты придумает, и свинину запечет — никаких тебе общепитовских колбасок.
Аня с тоской следит за медленно ползущей стрелкой часов и спрашивает с надеждой:
— Можно чай подавать?
— Какой чай? — мягко, по-родственному щурит свои васильковые глаза Неля Михайловна, — кур доставай из духовки.
Личная и конкретная сердечность
А куда, собственно, Ане торопиться? Где, интересно, ее ждать замучились? Зайти в опостылевшую квартиру, не зная, чем себя занять. Бесконечно придираться к Лешке с уроками. Какие уроки, каникулы. Раздражаться на громкий звук телевизора? Хвататься за читанные сто раз детективы?
Еще сдуру отпуск взяла. Думала, поедут они с Лешкой на Байкал, но Леша — наотрез, нет и все. Потом вот эти дела. Похороны, поминки. Ладно, мать сподобилась денег подбросить — отправить Лешу к родственникам. Понимала мама Анечку непутевую.
— Вот все у тебя не как у людей, — это Аня всегда, сколько себя помнила, слышала. И когда замуж выходила, и когда расходилась.
— Мама, можно Леша к тебе на выходные приедет? — просила она, унижалась.
— А сама что же? — настораживалась мать. — Завела ребенка, так будь добра сама и воспитывай. Трудная эта работа — быть матерью, — напутствовала фразой из какого-то фильма.
А Аня элементарно устала. От работы, за которую платят гроши, от возни по дому, все одно и то же.
Иногда, редко, звонила свекровь и звала в гости. Бог знает, зачем ей это нужно было. Но уж точно не из-за любви к внуку. Неля Михайловна даже с большей радостью принимала бы Аню одну, без Леши. С Лешей она решительно не знала, чем занять его.
— Аня, ты в следующий раз принеси хоть краски какие-нибудь, пластилин или, может, книгу.
Правильно, Аня с Нелей Михайловной сядут на кухне выпивать-закусывать, беседовать, а мальчик Леша сядет аккуратненько на диван и начнет прилежно книжку читать. Потом Неля Михайловна ему столик накроет. С супом обязательно. Он суп съест и спасибо скажет. Ага, он суп ненавидит, он над тарелкой сидит несчастный и ложкой возит в омерзительной застывшей жиже, а Неля Михайловна заохает и пойдет разогревать.
Иногда Аня думает, что в жизни человека детство — самая несчастная пора. Потому что зависишь от бестолковых взрослых, у которых не мозгов, ни понимания, ни сердечности.
Тогда Аня стыдилась, подстегивала себя — как же так? Давай-давай. Где вот твоя личная, конкретная сердечность? Твои личные мозги? И давала себе слово начать новую жизнь. И с этой мыслью она приходила в понедельник на работу и внутренне улыбалась — сопротивлялась хамству и рутине, такую стену придумывала, чтобы себя, нежную, тонко чувствующую, оградить. А кругом-то живые люди. И они не в курсе, что Аня начинает новую жизнь. Они хамят, злословят, завидуют, сплетничают. И к концу дня — ты уже такая, как все, тоже злобишься, огрызаешься, не веришь, не доверяешь, тоже говоришь презрительно.
— Ой, надела Смирнова джинсы, с ее-то кормой!
А еще начальник минут за пятнадцать до конца рабочего дня вызовет на ковер и, глядя мимо нее глазами вареного хека, скажет, что это не работа, что ее отчет готов только на растопку. Что, интересно, он собрался топить ее бумажками? Где, интересно, у него печи с майоликовыми изразцами. И камины в банальной хрущевке в микрорайоне Приморском?
И Аня на дрожащих ногах выйдет из кабинета и поплетется домой. Свекровь говорит, что Аня женщина так-то интересная, но не может себя подать.
— Надела бы ты что-нибудь поярче, накрасилась! — советует она.
Ане, чтобы быть "интересной" женщиной, как раз неинтересно пялить на себя юбки-кофты в обтягон. Обтягон — это не ее стиль. И помада цвета "темное бордо" — тоже не ее стиль. При слове "стиль" Аня вообще-то морщится. Ей уже тошно и от разговоров приятельниц, и от советов Нели Михайловны, от телевизионной пошлятины "Будь такой!", "Стань другой!". Маникюр, педикюр, укладка, пилинг, скраб, водорослевые обертывания. И массаж! Обязательно легкий массаж с молочком от целлюлита! Все бегом за молодостью! Творчеством! Современностью!
Кот стал котом
Ане хочется, чтобы ее оставили в покое. Для этого она заводит кота. К ужасу Нели Михайловны она приносит здорового кота с улицы, непосредственно с помойки, где котяра деловито рылся в отбросах. Кот никак не выглядел ни сирым, ни убогим, ни голодным, ни бездомным. Аня сказала:
— Кис, кис, — и подхватила недоумевающее животное под мышки.
Потом кот еще больше удивился, когда Аня запихала его в ванную и стала мылить так кстати оказавшимся детским шампунем. Кот молча выдержал экзекуцию, молча же сожрал горсть каких-то таблеток — животные животными, любовь к ним само собой, но пусть все-таки любовь будет без заразы.
Кот не откликнулся ни на одну кличку. Аня собрала все имеющиеся в избытке словари, вплоть до маргинального — словаря ненормативной лексики, кот даже ухом не вел в ответ на Анины попытки наречь его Кентом или Фраером. Из всего океана глупостей, что Аня пыталась выдать за список имен-фамилий, кот среагировал только на одно слово-обращение — кот.
Так кот стал Котом.
И у Ани появился друг. Потому что сын Леша женился на первом курсе института, практически на абитуре, поселились они с молодой женой Бог знает где — на Синюшке, ехать туда долго-долго, да и не радовались особо молодые приходам мамаши. У вас, тетенька, своя жизнь, у нас своя. А какая своя жизнь у Ани?
Вот она и лепила какие-то пельмени вечерами, чтобы им увезти. Белье забирала стирать, носки штопала. А молодым до фени, хочешь — развлекайся, да мы, собственно, и сами могем, не графья.
С котом стало легче. И не потому что Аня впала в маразм и начала вдруг изливать полосатой животине душу. Нет-нет. Просто кот появлялся всегда, когда он был нужен. Когда Анин взгляд скользил по пустой квартире — пустое кресло, пустой диван, стул, — появлялся кот. И движения его гибкой полосатой спины было достаточно, чтобы понять — ты не одна.
Звонила свекровь, изредка, но звонила. Звала на чай, и Аня заезжала за красненькой. Свекровь, переживая бури и многочисленные сердечные приключения, не унималась. Лишившись своей, она жадно впитывала все мельчайшие подробности чужой личной жизни, жила чужими страстями, как своими, ничуть не забытыми. Не любя телевизора, в принципе, за лживую бодрость придуманных исповедей, предпочитала живых героев-любовников и героинь-любовниц. Она смаковала эти рассказы, как обжора тортик, наслаждаясь и облизывая каждый кусочек лакомства.
Мы — сами!
Анина жизнь ей казалась и пресной, и скучной, и ничтожной. К Неле Михайловне со всего города ехали знакомые, подруги, приятельницы. С ней советовались, откровенничали, плакались. И Неля Михайловна внимала, кивала, одобряла, ругала, без осуждения. Жила, короче, полной жизнью.
Перед Аней, как ни странно, чувствовала странную свою вину. Хотя крови попила в свое время — будь здоров. А последние годы ловила себя на мысли, что словно заискивает перед бывшей невесткой — жизнь Ани, простая и безыскусная, лишенная и событий и тайн, как раз этим и притягивала — простотой. Как-то расчувствовалась от рюмочки, сережки сняла из ушей, дорогие сережки, камушки жемчужные, голубой воды камушки.
— Вот, Аня, тебе.
А та спокойно отодвинула подарочек, спасибо, дескать, не нужно. И ушла на кухню, посуду, по обыкновению, помыть. Неля Михайловна передохнула с облегчением, и опять — сережки на место, ушки-то вон розовым цветом налились, возмущаются без довеска.
Сына своего Неля Михайловна не растила и не воспитывала. Оставила годовалого у бабушки — у свекрови — и уехала в Сибирь. На заработки. А потом и год прошел, и два, и пятнадцать. Все думала — устроится, заберет Леньку, но годы шли, менялись мужья, никак с этим самым устройством не получалось. Слишком нервная жизнь — куда еще ребенка тащить. Потом уж бабка померла, Ленька сам в Иркутск приехал, к матери, а у той неразбериха — развод и новая фамилия. Развод с дележом квартиры, с мордобоем, с выяснениями деталей. Словом, восхитительная такая жизнь! Только Ленька тут вообще не в тему, его, собственно, и девать некуда было. Неля его по праздникам устраивала, пока, наконец, Аня не подвернулась. Неля Михайловна, правда, не думала, что у них так далеко все пойдет — еще и Леша родился, здрасьте, пожалуйста! У Аньки хоть мозгов хватило — никогда не вязалась, чтобы Неля с внуком водилась. А то иные бабки с дурами-невестками света белого не видят — и стирка на них, и готовка, и возня бесконечная с младенцами, потом эти придурочные на них уроки свесят, кружки всякие, музыкалки, деньги тянут, тянут... Хотя вроде и не жаловался никто. Но это — кому что. Кто любит — пожалуйста. А Неля сразу сказала Леньке — на меня можешь не рассчитывать. А он еще засмеялся:
— Что ты, мама! Мы сами.
А где сами-то? Сам Ленька только водку пил. А так все на Аньку и свалилось. А ведь предупреждала ее — что ты все отмалчиваешься, кулаком по столу — кто хозяйка в доме. Дружков этих поганых поперла бы. Или сама бегала? Анька только сказала, что у нее сил на двоих детей не хватит. А Ленька что — мужик, получил свободу. Свободу для гулянок. Молодые, глупые, советов не слушают. Я сама! Я сама!
И Неля Михайловна включает погромче звук ненавистного телевизора, чтоб утихли в голове молоточки, чтоб заглушить чьи-то вопросы, вопли, крики, шепоты, и мается она, и не знает, чем занять себя — ничто не поможет, ни беседы с подругами, ни чужие занимательные истории.
Тогда она звонит Аньке, просит приехать, а та — не могу, говорит, кот пропал. Неля Михайловна обижается и в сердцах трубку швыряет, что с ней бывает крайне редко, обычно она сдержана, вежлива, как ей кажется, тактична.
Ожидание
Аня бродит по дворам, ищет кота. Понимает бесполезность поисков — кот животное, рожденное свободным, его никакими уловками не заманишь, куском рыбы не привяжешь: захотел — остался, захотел — ушел. Аня ходит и ищет, чтоб не сидеть дома.
Леша с Таней ждут ребенка. Аня им пока не нужна, она им, очевидно, просто мозолит глаза — они упоены предстоящими событиями, поглощены собой и новыми ощущениями — им не до Ани. Поэтому она тихо привозит голубцов или котлет. Оставляет по-быстрому сумку с продуктами на кухонном столе и уходит — бегом. Таня все ее заботы принимает рассеянно, благодарит, конечно. А Лешка — в нетерпении: ну что ты, ма, копаешься, хочешь, я приду в воскресенье, ты говорила, что полку надо прибить. И Аня суетливо, поспешно кивает, договаривает слова быстро-быстро, словно ей некогда и дел по горло.
Тост за Аню
Из роддома Леша жену привез к матери. Таня сказала, что они слишком безалаберные родители, им без Аниной помощи не справиться. Правда, Лешка? И Лешка расцвел, засиял, побежал в свой дом и чистил там, мыл, драил. И Аня — хлопотала. А потом, разумеется, явился изрядно истаскавшийся кот, явился уставший, но строгий, чтобы нести свою вахту, сам прыгнул в ванну, чтобы принять унизительную процедуру, потому что не пустят такую грязнулю к чудесному ребенку, который появился в доме. И все помойки, и дворовые кошки были забыты, навсегда забыты, потому что появились дела посерьезней — стеречь мальчика, его сон, его явь.
Неля маялась в своих хоромах. Уже и посуда перемыта, перетерта, уже все сплетни обсосаны на сто рядов, все подруги отметились, маялась Неля.
— Аня? Я приду.
Какие же они, однако. А Танька сильно напоминает саму Аню в молодости. А у Васечки глаза синие. Пока вообще-то у них у всех синие, потом цвет меняться начнет, может, вообще карими станут.
— Неля Михайловна, руки мойте, сейчас пойдем Васечку купать.
Кто? Я? Да я боюсь, да я детей сто лет в руках не держала. Аня, что ты делаешь? Я его уроню. Леша, скажи матери. Таня, а вода не холодна для ребеночка? Поправьте эту резиновую подушечку под голову. Ты мой маленький, улыбается, солнышко, смотрите, он улыбается! Он мне, мне лично улыбается, что, узнал бабу? Ах ты, мое сокровище, ручки твои, глазки, ножки твои сладкие, животик ополоснем. Таня, Таня, посмотри, как он радуется. А кого мы сейчас полотенцем высушим? Леша, ты что копаешься, подай вон ту распашонку розовую, ну да, розовую, что я дарила, а кто такой маленький кушать хочет. Леша, доставай мясорубку, я сейчас приготовлю что-нибудь к ужину. Аня, где у тебя молоко? В твоем холодильнике все неправильно стоит. Подожди, я сама. Ну что, уснул маленький, уснул мое сокровище. Все за стол, все за стол. Этот тост я хочу предложить. Прежде всего я хочу выпить за Аню. Потому что... Потому что — спасибо тебе. Леша, пусть Таня тоже пригубит, это хорошее вино, глоток можно. Я уже старая, и меня нужно слушать. Тост за Аню, и я, и Леша, и Таня... Нет, я не плачу, я никогда не плачу... Почти никогда. И еще. Вот эти сережки. Возьми, Аня, они твои, ладно?
И Аня улыбается, и берет сережки, и спокойно вдевает их в уши своей невестки. И Таня улыбается, и Леша, и маленький Васечка, и даже кот улыбается.
И Неля Михайловна тоже улыбается, смахивает легкие слезки, и на сердце так же легко, радостно и спокойно.
Это что же получается, что она заплакала первый раз в жизни? И поэтому стало так легко?

Загрузка...