Еще раз про любовь

Жребий — на Федю!
Люсечка замужем за своей свекровью. Нет, у нее, конечно же, есть муж, Федя, сын имеется — Федька, соответственно, младший. Но это, так сказать, де-юре, а де-факто — только свекровь, свекровь с утра до вечера, ночью и днем, и летом и зимой, и в праздники и в будни.
Свекровь зовут Клара. Клара, с ума сойти, Альбертовна. Вот кто при памяти выговорит эту абракадабру. Поэтому когда Федька-младший едва научился складывать слоги в слова "ма-ма", "па-па", то предпочел обращаться к бабуле просто — Клара, без всяких там политесов. Клара, понятное дело, принахмурилась — что это, в конце концов, за фамильярность, но окружающие льстиво зашептали — как это современно, молодежно и "своеобычно". И Клара, расправив свои куриные плечи-грудь, приосанилась и, пожалуй, сбросила десяток-другой годков в ответ на Федькино: "Клара! Дай морожена!". Никакого "морожена" Федька от бабули сроду не получал, но упорно просьбу эту тянул. Вот охота было мальцу бабушкиных гостинчиков.
Люсечка у своего мужа жена третья и любимая. Вот как же все сложно в жизни, и как витиеваты пути людей навстречу друг другу. Нет бы Люсечке и Феде рассмотреть, почувствовать, приглядеться. Знакомы же сто лет. И все какие-то дурацкие эксперименты в области чувств-с.
Первым браком Федя женился на своей хваткой однокурснице после летней практики-стройотряда-картошки. Однокурсница первый год обучения пристально рассматривала (да и не только) предполагаемых кандидатов для жизни, пусть не долгой, но счастливой. Кандидаты, отвеселившись с озабоченной громадьем планов барышней, кто — неделю, кто — месячишко, отчаливали дальше. Наконец выбор, или жребий, пал на Федю. Какие-то цветы полевые, ароматы лугов, несомненно, сыграли свою роль. Еще можно сказать про неистребимый никакими сплетнями оптимизм-романтизм Феди, поэтому, когда поступило сообщение, что у "нас" будет ребенок, Федя в экзальтированном и таком взросло-мужском припадке бросился к ногам практичной прелестницы за все ее благодарить.
Клара, помнится, повертела пальцем у виска, заслуженно назвала сына идиотом, но тогда еще был жив Федин папа, заслуженный учитель СССР. Папа произнес монолог про ответственность, честь и умение отвечать за свои поступки, еще что-то про первое чистое чувство. Клара, морщась от головной боли, вынуждена была дать свое материнское благословение.
Молодых поселили на съемной Федиными, знающими приличия, родителями квартире. Там же народились близнецы-первенцы. Близнецы орали сутками напролет, жена-неумеха — тоже.
— Говорила я тебе! — торжествовала Клара, изредка навещая счастливое семейство.
Феде пришлось взять академ — завяз в хвостах, пропусках. Почему не молодая жена? А вот она как раз умудрялась сдавать все зачеты-экзамены вовремя, несмотря на вопли младенцев и прочую, прочую суету. Ношу потяжелей ведь берет сильный.
— Ой, Федя! Какой же ты молодец! — таращила свои глазки, густо прокрашенные тушью "Ленинград" в картонной коробке, Ксюша, жена двоих детей.
Ксюша хвалила Федю, съедала приготовленный Федей ужин, умиленно сюсюкала с пускающими пузыри мальцами, а Федя отстирывал пеленки и ползунки.
Клара отсиживалась в уюте, который "она сама своими руками, помощи никогда ни у кого не просила!" — это она сыну. Папа Федин цитировал русских классиков. Ксюша, со всеми своими весьма заурядными способностями в области получения знаний, брала преподов жалостливой историей про крошек, которые совсем не дают сосредоточиться на учебниках.
Получили что хотели
Но время шло, детки росли, научились сами шнуровать свои красные ботиночки. Ксюша, закончившая институт раньше мужа на год, выплакала себе приличное распределение. А Федя продолжал носиться между институтом и детсадом.
И тут Ксюше судьба опять улыбнулась в виде заезжего столичного жителя — случилась у него затяжная командировочка в наш славный городок. Понятное дело — общага, общепит, незнание города и его достопримечательностей. Ксюша собралась, напряглась и — хлоп! Через полгода она уже в столице нашей родины. Удачно все сложилось, потому что у ее нового мужа в предыдущей семье были какие-то размолвки, которые, может, и прошли сами собой — мало ли что бывает между людьми, но Ксюша повела себя грамотно и активно. Детей в Москву она забрала через год, детки были Федей отлично воспитаны, прелестные были детки, всем бы понравились.
И все правильно. Все получили то, что хотели. Ксюша — перспективу и возможности большого города, новый муж ее — самоотверженную сибирячку, не то что капризные москвички, потому что Ксюша, понятное дело, сгруппировалась и сделала выводы, что Москва — это Москва, она по-прежнему слезам не верит, что избранник ее — не Федька, из которого можно веревки вить, с ним не забалуешь. А детки наконец-то получили любящую и заботливую мамашу, Ксюше пришлось подсуетиться насчет любви и заботы, потому что Ксюшин муж просто бы не понял: как это — у детей нет режима и материнской ласки. И тогда тетенька, желая произвести впечатление на мужика, стала нежным голоском читать деткам сказки на ночь, изобретательно проводить детские утренники со всякими конкурсами и театральными представлениями, обзавелась кучей кулинарных книжек и каждый день, просто каждый божий день, радовала домочадцев гастрономическими чудесами. И еще в одном преуспела — надо же было обойти всех гипотетических претенденток на место в сердце ее избранника; поэтому Ксюша вставала в шесть, бежала в ванную, доставала там заветную картонную коробочку ленинградской туши и наводила марафет. Потом просыпался муж и встречал на кухне хорошенькую жену, реснички хлоп-хлоп, завтрак на столе — не какой-нибудь банальный бутер с сыром или колбасой, а толстенькие оладушки с клюквенной подливкой или творожная запеканка с изюмом. Красота! И детки — умные, хорошенькие, в аккуратных костюмчиках, хором и вежливо:
— Доброе утро!
Мужик этот, москвич, вполне даже рад и доволен. А Ксюша в постройку и витье гнезда втянулась совершенно, стала просто образцовой хозяйкой и матерью. И то, что делалось вначале от страха, что не выиграет она этот гранд на место под капризным московским солнышком, стало навыком, привычкой, да и потребностью, в конце концов.
Словом, честь и хвала русским провинциальным барышням, уцепившим за хвост птицу счастья завтрашнего дня!
Только вот всегда волнует один вопрос — как и когда в их хорошеньких головках рождаются маршальские планы насчет "догнать и перегнать"? Вот, что, сидят они над листом ватмана и колдуют насчет стратегии и тактики? Анализируют и прогнозируют? Рисуют стрелочки будущих сражений-наступлений и вносят планы укрепрайонов и редутов? Таинственно все в нашей жизни...
Танцы огневые и зажигательные
А Федя, конечно, присмурел от разлуки с детьми, которым и горшки менял, и корь с ветрянкой лечил. Но — дело молодое, оправился наш Феденька. Институт закончил, рублишки кое-какие в кармане забренчали-захрустели. И понесло Федю тратить свои целковые в баре Дома актера. А там! Весело там и разнообразно. И артистки там, и те, что хотели быть или казаться таковыми. А Федя — с малолетства Блоком и Северяниным до слез учитывался и упивался их томной поэзией. На Кларином бы месте другая мамаша, видя эдакую поэтическую экзальтацию у впечатлительного отпрыска, выкинула бы все книжки, схватила бы ребеночка и за руку отвела бы его в кружок спортивного авиамоделирования в иркутский Дворец пионеров, что на улице Желябова.
Но Федю насчет пользы макетной авиации не просветили, а, наоборот, гордились его успехами в победах на районных, городских и областных конкурсах чтецов. Федя читал какую-то ахинею, сам бледнел, погружался в экстатический восторг от собственного неокрепшего, дающего порой петуха, голоса и выжимал старушечью слезу у членов жюри и комиссий. Успех, успех.
В общем, состоявшему в разводе молодому специалисту Федору полюбились актрисы, и в частности одна — чернокудрая, черноглазая. Кудри — волной! Глаза, искусно увеличенные гримом, — в пол-лица, серьги в ушах — под серебро, браслеты — под чернь, шаль — под Павлов Посад. Горячая и поющая девушка. Такая убойная смесь Трембиты-Светланы Томы и Лолиты Торрес в одном лице. Было от чего голову потерять! Вот Федя и рехнулся вполне от низкого, уже изрядно прокуренного голоса, смелых декольте и умения вовремя махнуть в пляске юбочкой, чтобы мелькнул совсем уж неожиданный чулок с пажами, или, поэлегантней назовем, чулок с подвязкой. Какие уж там чулки, когда все вокруг поголовно носят удобные и еще не сумасшедше дорогие унифицированные колготки из материала "дедерон"? Но артисточка испанка-цыганка вовремя чухнула, что бить надо по больному, и не в конкретное нывшее от безлюбия сердце Федечки, а во все сердца сразу. Ну, всех желающих смотреть танцы огневые и зажигательные.
Федя ошалел, голову потерял и... остался ни с чем. Потому, что, понятное дело, артистка не перед одним Федей юбками трясла, нашлись и другие охотники, они-то и сманили любительницу ромэнского фольклора в другую жизнь и берег дальний.
А Федя опять, со становившейся привычкой, принялся тосковать, переживать и маяться. Своими страданиями достал всех, даже невозмутимую Клару. Придурочный Федя как-то приволок свою артистку к ним в дом — на обед. Клара брезгливо поморщилась, увидя сине-черные, крашенные дешевой басмой кудри прелестницы, ее синюшную, тоже от злоупотребления гримом, кожу и грязноватые стельки туфель со сбитыми каблуками. Клара поморщилась и от запаха духов, слишком и в избытке заполнивших квартиру, но к столу все-таки пригласила. Семейство обедало питательными блюдами, на которые мастак был Николай Федорович, Федькин папа, который заслуженный учитель. После двух-трех рюмок винца артистку повело на творчество и исполнение. Она босыми ножками, скинув предложенные Кларой клетчатые шлепки (для гостей), отбарабанила смесь тарантеллы, чечетки и русской "Барыни", потом спела пару куплетов "загу-загу-загулял, загулял!", поперхнулась, выпила еще винца и заскучала. Родители Федьки сидели с каменными лицами разочарованных знатоков камерного исполнения — у Николая Федоровича имелась очень неплохая коллекция Собинова, Шаляпина и Гоар Гаспарян. Артисткино пение и пляски выглядели даже не пародией — самодеятельностью. Федька, чутко уловив дистанцию и отчужденность, увел свою захмелевшую возлюбленную догуливать в общагу училища искусств, где все артисткины вокалы и фиоритуры были приняты на ура, потому что Федька подсобил с горячительным, заскочив по дороге в Лисиху к знакомым музыкантам в ресторан "Байкал". Ребята выручили. Время было тяжелое насчет выпить, хочешь экспромтов, если талоны — ек, дуй к таксистам, но там цены! Да и проваландаешься на трассе почем зря, а тут начинающая трезветь девушка уже злится вовсю и требует продолжения банкета.
К счастью, девушка была вывезена из нашего городка в другие городки — любителей цыганочки везде полно, страна большая, людей много.
Кларины хлопоты
Федя страдал, запирался у себя в комнате, молчал и плохо ел приготовленное отцом сбалансированное питание, что Клару раздражало чрезвычайно. Поэтому, когда Федя сообщил, что срочно и буквально послезавтра отбывает по месту новой службы на Урал, в Свердловск, Клара вздохнула с облегчением — катись ты хоть на Уральские горы, хоть на Памир или пик Коммунизма, только не маячь перед носом своей постной физиономией, не расстраивай отца и меня, не выводи из себя, тряпка!
Больше всего на свете Клара любила покой и организованность быта. Заурядная училка труда в средней школе, она за короткое время смогла в своем очень непростом коллективе сплошь одиноких баб выдвинуться в несомненные лидеры. Николай Федорович был директором школы при жене-завуче. Клара скоренько задружила с обоими, так что ничего удивительного, что стала своим человеком в доме, и скоро никакого решения без Клариного одобрения Николай Федорович самостоятельно не принимал: одышливая и наивная завучиха приняла юркую Клару, как принимают приблудную собачку — пожалеть, накормить. И бедная Клара, и одинокая. А Клара только поддакивала — да-да, я бедная, да-да, это я одинокая! А Николай Федорович, несмотря на то что и методист, и заслуженный, и отличник просвещения, без Клары как-то особенно скучал, даже, казалось, тупел. А с ней — мозги наливались скоростью и сердце — горячим движением, молодел Николай Федорович, расцветал прямо весь!
А потом — как уж Клара помогла-хлопотала, когда у Николая Федоровича жена умерла. И болела когда — Клара рядом, всегда участливо помощь предложит. А в Иркутск предложила уехать тоже Клара — чтоб разговоры не пошли, любят посудачить люди от зависти да от безделья.
Правильно и хорошо жили Клара с ужем, и сына воспитывали — правильно, и друзей ему выбирали — чтоб интересы общие, чтоб в этом общении смог почерпнуть полезное. Так ведь неймется ему — совсем со своими девками мозги растерял. Пусть проветрится, поживет один, одумается.
Свинцовое небо
Свердловск встретил Федечку промозглым ветром, низким свинцовым (так, во всяком случае, принято говорить про небо чужого города) небом, широкими пустыми улицами и убогими домишками окраины, где поселился балованный комфортом Федя. Но Федя решил трудности преодолевать и характер воспитывать. Чтобы заиметь толику мужественности, Федя приобрел фляжечку с крышечкой на цепочке в местной комиссионке, наливал туда спиртного — что уж смог достать; одно время Свердловск завалили токайским, и все забулдыги, развалившись на дворовых скамейках, попивали из горлышка токай; Федя присаживался рядом и молодцевато опрокидывал фляжечку, забулдыги смотрели кто с недоумением, кто — с уважением.
Потом Феде монотонное общение с маргиналами все-таки опостылело, и в поисках радости Федю занесло в местный Дом культуры на репетицию драмкружка. Федя сидел в углу темного зала. Энтузиаст-режиссер, как настоящий мэтр, в отчаянии бегал из зала на сцену, заламывал руки и кричал страшным и умоляющим голосом "Не верю!". Артисты деревянно стояли навытяжку и резиновыми голосами тянули слова пьесы. Особой бестолковостью выделалась белобрысая худышка, которую режиссер совсем затравил своим "неверием" и придирками.
Федя даже почувствовал жалость к белобрысой. Он дождался конца репетиции и проводил барышню до дома. А потом еще раз и еще, а через месяц бестолкового топтания у подъезда переехал к Наде на жительство.
Федя ведь так нуждался в утешении, в опеке. Его бедное растерзанное изменой сердце просило залечить раны, нанесенные коварным предательством. Предательница была жгучей брюнеткой, а Надя — беленькой, предательница громко хохотала, а Надя тихим голосом говорила "да", "конечно", "да".
В общем, зажили раны. И Федя с Надей зажили. Надя даже бросила эту дурь насчет самодеятельности, ей уже незачем было нестись в обшарпанный клуб, изображать чужую любовь, когда здесь, рядышком, вроде своя.
Размороженные сердца
Но вдруг стал прибаливать Николай Федорович, и Клара строго выписала приказание насчет Фединого возвращения в отчий дом. Надя пошла толкаться с ним в билетные кассы, очередь была длинная, время, чтоб рассмотреть кое-что, тоже было. И вдруг Федечка, который вообще-то не всегда догадливый, обратил внимание, что у худенькой Наденьки под синим платьицем имеется вполне хорошенький и кругленький животик.
Пришлось Наденьку в срочном порядке забирать с собой в Иркутск и предъявлять пред светлые и изумленные очи мамы с папой. Клара такого поворота событий не ожидала, растерялась и от растерянности только кивнула, когда Федя с вызовом сообщил про молодую жену и грядущего ребеночка. Зажили они вместе, но жили так недолго, потому что скромная и диковатая Наденька вдруг показала, что она вполне даже крепко стоит на ногах и не совсем даже рохля.
Еще до рождения Максима Надя умудрилась обменять очень недурственно свою халупу в Свердловске на неплохой вариант на Постышева, требовалась доплата, и эту доплату обезоруженная активностью новой невестки беспрекословно выдала Клара.
А Наденька и работу нашла мигом, и ясли-садик Максу выбила. Казалось, что ее активная и деятельная натура спала-дремала, ждала своего часа — пробуждения. Какая там Наденька! Надежда Ивановна — вот как будут обращаться к ней знакомые и сослуживцы буквально спустя пару-тройку лет.
А потом на Федьку свалилась Люся. Люсю Федя знал тысячу лет как верную и любящую подругу своего женатого приятеля. Люся гробила свои молодые годы, карауля у дома этого возлюбленного, когда его жена, любительница здорового образа жизни, потрусит в трениках и кедах на ежедневную пробежку. Тогда Люся, запыхавшись, бежала к ближайшему автомату, чтоб услышать голос своего любимого. А какой там любимый, если он как последняя паскуда пять лет Люсе втирал про неразрешимые обстоятельства, и, внушая, вот как интересно, он это делал? Невразумительные надежды. А Люся верила, Люся ждала.
Федя эту историю знал, смотрел на своего приятеля с брезгливым недоумением, а на Люсю — с жалостью.
А потом была какая-то общая гулянка по поводу, да не важно — какому. Люсин любовничек в разгар веселья, конечно, смылся к своей спортивной жене. Надежда Ивановна уже вовсю занялась риэлторским бизнесом и никакие сомнительные мужнины компании, конечно, не посещала. Такой расклад.
Ну, в общем, Люся зарыдала на кухне, Федя туда зашел, увидел и влюбился без памяти первый раз в жизни. Компания, помнится, скоренько разошлась, а Люся с Федей до утра проговорили под чаек. А утром Федя заехал к Надежде Ивановне на работу и сказал, что уходит, потому что полюбил. Надежда Ивановна, конечно, не сдавалась, много каких интриг плела и скандалов всем наустраивала — вплоть до Клары. Но это неинтересно, потому что это не про любовь, а про дурость, зависть, глупость и пустое, мороженое, как минтай, сердце. А в случае с Федькой — все-таки про любовь.
Но замужем Люся все-таки за Кларой. Потому что Клара придумывает Люсе всякие занятия и дает задания. И пока Люся выполняет требуемое, у Клары готов новый комплект. Так что до Федьки очередь пока не дошла. Но ничего, у него есть время — да и сын у него есть, Федор-младший.
А Клара, у Федоров есть такое мнение, которое вот-вот перерастет в убеждение, на старости лет вдруг то ли почувствовала, то ли захотела почувствовать, узнать — а что такое любовь?

Метки:
Загрузка...