Бракованные дети

Даже среди сирот есть оказавшиеся в наиболее невыгодном положении — дети-инвалиды, которым труднее получать от жизни самые обыкновенные радости

Об этом не то что думать — знать ничего не хочется. Настолько это грустная и безнадежная проблема: наличие в непосредственной близости от нас человеческого брака, детей-инвалидов, признанных медиками необучаемыми. Они живут в специальных интернатах на копеечном гособеспечении без радости и будущего. Светлана Сачкова пошла туда работать, чтобы хоть что-то для них сделать, хотя бы почитать вслух. Теперь она делится своими невеселыми впечатлениями.

Устройство на работу с благими намерениями
Я давно испытывала желание устроиться добровольцем в детский дом. Заниматься с детьми, читать им, придумывать развивающие игры — в общем, по мере сил разнообразить их быт. А также делиться тем, что принято обозначать расхожим клише "человеческое тепло". Не то чтобы я это самое тепло вырабатывала в избытке... Но за кадром моей довольно благополучной жизни всегда маячила мысль о существовании обездоленных, совсем маленьких и потому совсем беззащитных людей.
Беру в руки справочник, набираю номер интерната для детей с нарушениями функций опорно-двигательного аппарата и изумляюсь, услышав жизнерадостный ответ: "Мы в помощи не нуждаемся". Оказывается, спецучреждения, находящиеся в ведении Минобразования, действительно находятся в относительно благополучном положении, и поэтому мне следует обратиться в те, что принадлежат Минздраву. То есть туда, где обитают дети, признанные необучаемыми. Своих подопечных я буду выбирать среди умственно отсталых.
По первому же номеру я слышу:
— Конечно, приходите! Послушайте, а не пойдете к нам воспитателем? Хотя бы на полставочки? Мы посчитаем вам время, будете приходить, когда удобно. Катастрофическое положение с персоналом...
— Но, к сожалению, я уже работаю и потому чаще, чем раз в неделю, приходить не могу.
— Но все равно — вам необходимо сдать анализы. К детям без медкнижки я вас пускать не имею права.
Так и проверяется серьезность благих намерений.
Следующие две недели я бегаю по поликлиникам. Получив заветную голограмму в медкнижку, на следующий же день я отправляюсь в свой интернат.
Старшая медсестра выдает мне белый халат.
— А вы вообще чем заниматься хотите? — спрашивает.
— Ну, читать, рисовать, играть в игры...
Заходим в первую группу. Я начинаю часто моргать, это от запаха: пахнет смесью кала и хлорки. И еще чем-то сладким. В двадцати кроватках лежат двадцать детей: у одних связаны руки, другие с мычанием бьются головой о прутья, третьи пялятся в потолок, пуская слюни. Нянечка лежит навзничь на кровати.
— А здесь совсем малыши, да? Еще ходить не умеют?
— Ходить-то они не умеют. Только здесь никому меньше пяти нет.
— Они же размером с годовалых...
— Не развиваются из-за основного диагноза. Здесь у нас кто? Имбецильность, идиотия, дебильность. Даунята еще вот.
Двигаемся дальше. Во второй группе кровати побольше и дети покрупнее.
— Здесь тоже никто не говорит и не понимает, так что читать некому...
Кому дано заговорить — те и говорят
В последней группе кроватей нет — там все ходячие и почти все нормального, соответствующего возрасту размера. Там я и приземляюсь со своими книжками. Переполненная энтузиазмом, начинаю читать про Усатого-Полосатого. Но через несколько минут я вижу, что детям становится скучно. Они ничего не понимают...
Пожилая воспитательница с доброй усмешкой смотрит на меня из другого конца комнаты. Заканчивается все тем, что дети тыкают пальцем в картинки, а я называю нарисованные объекты: "Это кошка... Это девочка... Это мячик..." Таким образом мы "прочитываем" книгу несколько раз.
Маша с синдромом Дауна умеет только мычать, но мычанием она довольно искусно имитирует звуки речи — так что я ее понимаю. Она здесь лидер, и все ее слушаются. Маша пытается манипулировать мною тоже: приказывает мне листать, придвигается ко мне вплотную и лезет мне в лицо своим, покрытым коростой неизвестного происхождения.
Я пытаюсь незаметно отодвигаться, чем страшно ее нервирую, и от этого она начинает командовать еще громче. Мне приходится твердо попросить ее отодвинуться. Поняв, что здесь лидером ей не стать, она мгновенно теряет интерес и уходит. Остальные продолжают автоматически тыкать в страницы.
Воспитатель, женщина лет пятидесяти с добрым лицом и светлыми кудряшками, говорит благодушно:
— Вот видите — какие с ними занятия. Они же ничего не понимают. Мы пробовали и в игры играть, и танцевать — куда там...
— Но, может быть, это только сначала так? Если заниматься постоянно, они и говорить начнут...
— Не начнут. Кому из них дано говорить, те уже заговорили.
Макаренко был бы в обмороке
Входит худая мрачная няня и объявляет обед. Дети поспешно рассаживаются за столики и жадно смотрят на подносы и кастрюли. Еда для них — главное событие. Пока няня разливает суп, тощий подросток, держащий перед собой согнутые руки на манер богомола, крадется к подносу с хлебом.
— Вот, на охоту вышел... А ну сядь! — прикрикивает на него воспитатель.
Он дергается от крика и пятится назад. Но тут же встает и снова крадется.
— Ой, да на, возьми... Чтоб тебя...
Воспитатель протягивает ему кусок.
— Смотрите, как он сейчас есть будет... Они ж не соображают. Чувства сытости у них нет. Будут есть, пока еда не кончится. А не кончится — так покуда не лопнут.
Няня вдруг подпрыгивает с визгом. Оказывается, самый старший обитатель группы, чернявый восемнадцатилетний паренек, все утро развлекавшийся стучанием головой о различные предметы, выбежал в коридор. С воплями Зина бросается в погоню, а воспитатель благостно комментирует:
— За Киселевым глаз да глаз... Вы с ним вообще поосторожней. Он сильный — набрасывается и начинает душить. Как-то медсестра ему делала укол, он запомнил и в следующий раз исподтишка подходит — и на ей кружкой по голове! Шесть швов наложили...
Зина притаскивает Киселева за шиворот: "Ах ты сука, сука! Кусаться еще будешь! Ублюдок вонючий!" Бьет его по голове кулаком, затем — головой об стену. "Вот дрянь паршивая!" — и удаляется, вытирая руки о передник.
Я машинально беру с подноса кусок хлеба и начинаю его жевать, не спуская глаз с Киселева. Он сидит насупившись, потирая затылок. Черные глаза его бегают, как у зверя.
— Хотите, вон Юлю покормите... Она сама не ест, — предлагает мне воспитатель тем же ангельским тоном.
Я беру тарелку с супом и отправляюсь к девочке, которая все утро спала, свернувшись клубком на стуле. Из-за квадратной челюсти и неприятных косых глаз на девочку она совсем не похожа. Подношу ложку к ее рту, и она послушно глотает.
— Да, у нас работа тяжелая, — мечтательно продолжает беседу воспитатель. — Я вот уже шестнадцать лет здесь работаю. Это сколько же нервов потрачено, сколько всего натерпишься? А испарения аминозина — ведь для здоровья это такой вред!
— Как-как? — переспрашиваю я.
— Аминозин. Это лекарство такое — их же здесь три раза в день им кормят. Психотропный препарат — он испаряется у них вместе с мочой, с дыханием, а мы дышим...
— Так вот чем здесь пахнет! А я-то все не могла определить...
— Вот! А мы дышим здесь изо дня в день, изо дня в день. Но не давать им никак нельзя — знаете, что бы было без аминозина? Они бы тут на голове ходили. Нас бы уже поубивали всех. А вот вы думаете, они не понимают ничего? Они все, что им надо, понимают. Вот посмотрите сейчас, как они будут таблетки принимать.
Действительно, появляется Зина с таблетками; вместе с воспитателем начинает кормить ими детей. Дети вырываются. Воспитатель скручивает ребенка, а Зина протискивает между зубов ложку с едой, в которой спрятано лекарство. Еда оказывается проглоченной, а таблетки почему-то вываливаются на пол. Зина поднимает их, и все начинается сначала.
Когда все таблетки приняты, воспитатель ведет детей гуськом в туалет, а затем в спальню: тихий час. Зина протирает залитые супом столы, поскальзывается на суповой луже и говорит мрачно:
— Вы теперь домой идите... Дети будут спать — больше тут помощь не требуется.
Группа лежачих детей
Да, помощи от меня было никакой, это точно.
— Ну как? — любопытствует старшая медсестра.
Я кисло улыбаюсь в ответ.
— А вы идите во вторую группу, там еще обед только начался. Поможете кормить — у нас там сегодня няня медлительная.
И ведет меня к медлительной няне в группу лежачих.
— Вот, Вера, вам девушку привела помогать. Покажите ей, как детей кормить.
Мне нигде не рады. Недовольно бормочущая Вера, похожая на старого колобка, наполняет металлическую миску супом, крошит в него хлеб, затем толкушкой превращает все это в однородную массу. Оборачивает шею первого попавшегося ребенка пеленкой и сует мне в руки ложку.
Набираю в ложку суп и подношу ко рту мальчика. Рот закрыт. "Заталкивайте, заталкивайте", — подбадривает Вера. Я заталкиваю, с ужасом ожидая, что ребенок подавится. Но пища проваливается, побулькивая. Я не знала, что можно есть лежа. Окрыленная, продолжаю заталкивать. Через какое-то время пища проходить перестает совсем.
— Наелся, — сообщает Вера.
Я уже сама делаю смесь и направляюсь к следующему ребенку. В этой палате лежат дети от пяти до тринадцати лет. У всех отсутствующие взгляды, но отсутствующие в разной мере. Некоторые выглядят так, будто отсутствуют временно. Словно тот, кто находится внутри этой физической оболочки, куда-то улетел или глубоко затаился. А другие производят впечатление, что внутри у них никого нет и не будет.
Еще их, конечно, портят гнилые зубы. Эти дети никогда не знали зубной щетки. Все они обриты наголо — как объяснила медсестра, чтобы волосы не сбивались в кудели. Почти все хрипят. Это побочный эффект жизни в лежачем положении: легкие не работают в полную силу и атрофируются. Лежачие и умирают часто от воспаления легких. Как сказала та же медсестра, в данный момент трое детей находятся в реанимации по этой самой причине.
Крошечная девочка на последней кровати, увидев меня, распахивает глаза и улыбается, как от неимоверного счастья. Завершив кормление, я тискаю ее, щекочу, глажу по жидкой щетине на голове, дергаю за паучьи ручки и ножки — тонкие как былинки. Девочка беззвучно смеется. Даже Вера вроде бы оттаивает:
— Это Леночка. Приятная девочка, да? Только их нельзя баловать. Потом привыкнут и начинают орать все время. А если их двадцать штук будут орать и требовать внимания, когда же дела делать?
Пристыженная, я отхожу и собираю посуду. От Веры узнаю, что переодевать детей положено три раза в день, а на памперсы денег нет. Получается, что они по нескольку часов лежат в мокрых пеленках. Но все-таки опрелостей я ни у кого не наблюдаю.
Наконец Вера уносит ведро и грязное белье. Вернувшись, предлагает мне:
— В третью группу пойдемте. Чайку попьем у Любы.
Без лишних вопросов
Отправляемся. Мое появление вновь вызывает бурю эмоций. Толстая Люба кладет кипятильник в банку с водой:
— Чего галдите? А ну молчать! Уши закладывает. Мой чеченец меня уморил сегодня. Как рот откроет — так на целый день. И главное, хоть в лепешку расшибись — ничего не действует. Никак не заткнешь...
Пока они разговаривают, я хожу между кроватями. Ребенок, действительно похожий на чеченца, крепко спит. У него разбит нос, и подушка испачкана кровью. Люба начинает ходить между кроватямми и рассказывать:
— Тебя Света зовут, да? Вот, смотри, вот этот полный ноль. Вот этот — даун. Ноль... Ноль... Ноль... Ну эта хоть что-то понимает... А это мой сыночек! Я его так называю. Он у меня никогда не орет. Любит. Я тебе точно говорю — как я приду, он счастлив... Он все понимает, не говорит только.
Люба обнимает симпатичного белобрысого малыша, целует его в голову. По себе я уже знаю — здесь у каждого есть любимчик.
— А вон тот из пробирки, полный ноль. Их сразу трое было — близнецы. Вот его сестра лежит. А третий сразу умер. Им по восемь лет, а не скажешь, да? А Илюхе вон вообще девятнадцать, — указывает она на подростка в инвалидном кресле. — Он по закону уже должен быть во взрослом интернате, но у него здесь бабка работает — умолила еще тут его подержать.
Жених наш, да, Илюх?
Илья улыбается смущенно.
— Вот, бабка йогурт тебе передала. Открывай хлебальник.
Люба делится охотно, по-свойски, — видимо, она нашла меня неопасной:
— А вот Славка. У него мать в родах померла от астмы, так его щипцами вытаскивали. Вот у него и голова огурцом. Ну, у кого голова огурцом?
— У меня, — улыбается десятилетний Славка.
Я думаю, что ослышалась, но тут говорящие дети хором подхватывают: "Голова огурцом, голова огурцом..." Всеобщий смех.
Постепенно я понимаю, что жизнь устроена по своим законам. Когда ее устраивали, меня никто не спрашивал, и потому я не буду лезть в нее со своим уставом. Я хожу в интернат раз в неделю. Не задаю лишних вопросов. Больше не приношу книжки — тихо кормлю детей, меняю пеленки, мою полы. Беру на руки, разговариваю, ласкаю — но только исподтишка. Чтоб не подумали, что я пришла баловать.

Метки:
baikalpress_id:  27 220