День защиты от одиночества

Традиционный сбор
— А почему ты не вышла за него замуж?
— Потому что он жадный. Тут нет середины — если мужик не щедрый, значит, жадный.
— А есть еще слово "практичный", — перебивает подругу Мариночка.
— Практичные — это женщины, это слово применимо только к ним, потому что только у них в головах счеты, калькуляторы и амбарные книги, — отрубила Катя тоном феминистки-суфражистки, — и вообще, Мариночка, кончай трепаться, на часы глянь — мы катастрофически опаздываем.
Катя и Мариночка "катастрофически опаздывают" на традиционный сбор-гулянку по случаю ежегодной встречи однокурсников. Кате уже давным-давно опостылело таскаться на эти вечеринки, делать там лицо с радостно-восторженным выражением безумной радости и бесконечно, на протяжении четырех-пяти часов восклицать идиотически: как здорово, что они там чего-то собрались, под аккомпанемент, конечно же, доморощенного Бардопевца.
Но недели за три у Мариночки появляется такая умоляющая гримаска, глаза наливаются настоящими слезами, голосок дрожит, Мариночка делается побитой дворняжкой, Катя сразу чувствует себя бессовестной эгоисткой, поэтому, когда звонит Мышь и спрашивает, придут ли они в этом году, Катя сначала неопределенно мычит-отнекивается, а потом сама перезванивается с Мышью и спрашивает, что конкретно требуется от них с Мариночкой — в смысле, деньгами или натуральными продуктами в виде закуси и "что сами пьете". Это распоряжается Мышь — чтоб самой три дня у плиты не корячиться, готовя скатерть-самобранку для гостей дорогих. Хотя раньше так и было, к Мыши ехали на позы, на пельмени, на пироги — еще во времена их славного студенчества Мышь выделялась среди хамски-халявно настроенных сверстников хлопотливой домовитостью. Этими редчайшими во все времена качествами пользовались беззастенчиво и нагло. Себя утешали-уговаривали, что Мышь — богатая невеста, у нее на всех хватит. У Мыши родители трудились в геологоразведочной экспедиции в Монголии, понятное дело, доченьку не забывали, денежку отправляли, продукты по тем временам дефицитные — тоже.
Было в Мыше какое-то радушное беззлобие и веселость, Катя даже долгое время думала, что это от бесхребетности и вялости характера, а потом, познакомившись с Мышиными родителями, поняла, что нет, нет, объяснение одно — привычный, отнюдь не низкий уровень жизни. Конечно, Мышь не была дочкой Рокфеллера, но в семье всегда водились денежки, причем не от каких-то барыжно-коммерческих афер, а от того, что родители, по природе трудоголики, умудрились еще и реализовать себя в любимой работе. И в Монголии за совокупность этих качеств — талант, трудолюбие, умение организовать процесс плюс еще и обаяние и веселость — платили. Родители у Мыши были прелестно молодые, дочка на их фоне казалась серой мышкой, за что и получила эту необидную кличку. Тут смотря как произносить — можно и нежно, ласково.
— Мыша, дочка, иди к телефону, — кричала в пещеру огромной квартиры, где вполне мог уместиться весь дочин курс, мама.
Следом за нежной мамой Машу Головлеву стали звать Мышью. Да Мышь и не обижалась.
Мыша-Маша
Она, кстати, долго не выходила замуж — уж слишком много времени забирали встречи с однокурсниками. А уж семья — в смысле муж и детки — у нее появилась после таких драм, что не приведи Господи.
Мышины-Машины мама-папа были неправдоподобно красиво, богато и удачливо счастливы. Дочка росла в холе и неге достатка, ее с детства заваливали дорогими шмотками и откармливали полезной витаминизированной едой. Все Мышке судьба отпустила, вот только насчет красоты пожадничала. Длинный носик, жидкие волосики, тощенькие ручки-ножки, никакие лисьи капоры и плащики натуральной лайки не спасали. Но у Мыши были мозги, поэтому она сразу и с детства не стала эти мозги засорять всякой чепухой насчет внешности — рассудила здраво, что кому-то фарфоровое личико и взгляд богини, а кому-то радости, что дает веселый нрав и покладистый характер.
Словом, все было хорошо и замечательно, но крякнула перестройка, насчет геологических изысканий в братской Монголии кое-кто принял решение сократить количество изыскателей и, соответственно, урезать дотации, пайки, льготы, да и жалование, само собой. Машиным родителям, как и сотням других энтузиастов, пришлось сворачивать свою деятельность и не солоно хлебавши возвращаться до дому. Их состояние, душевное, в смысле, мягко говоря, можно было назвать обескураженным. Все-то им казалось, что затянувшаяся пауза прервется наконец долго ожидаемым телефонным звонком или толстеньким почтовым конвертом от важного лица. Но, понятное дело, ни писем, ни звонков не поступало.
Машины родители, оторванные от привычного распорядка, заскучали. Рядом жила дочка, не доставлявшая ни малейших хлопот. Денежки, правда, еще имелись, но уже таяли. Деятельная натура требовала применения. И вот Машина мама, плюнув на прошлые успехи и достижения, справедливо рассудила, что прошлое кажется сном, переквалифицировалась в какого-то там менеджера. Чем она занималась на службе, было неизвестно, но день пробегал быстренько, появилась куча знакомых в самых разных и неожиданных слоях, извините, общества. И кое-какие возможности. И это, кстати, на излете известного возраста, когда "баба ягодка опять".
Ну, в общем, у Машиной мамы снесло башку, начались какие-то кабаки, цветки, поздние возвращения и выяснения отношений с мужем, который категорически не хотел участвовать в окружающем, как он выражался справедливо, бардаке. И вместо того чтобы, как обычно, как все годы они делали это, взявшись дружно за ручки с женой, попробовать протоптать дорожку к новому, уже светлому будущему, он, конечно же, запил.
Мышина маманя, понаблюдав с полгода за уходящим в перманентный запой мужем, собрала манатки и упорхнула с молодым избранником в город на Неве. Мужик богат-знаменит, обожает свою престарелую женщину, живут в достатке и согласии по сю пору — но это так, кстати, о превратностях любви.
У Машиного папани на почве нервов, оскорбленного самолюбия, унижения от того, что его вышвырнули как щенка, его — специалиста и профессионала, от предательства жены, от водочки — от всего сразу случился на этой самой почве инсульт — и здоровый крепкий мужик лег тряпочной куколкой на диванчик — ни рукой, ни ногой, ни поесть сам, ни слова сказать, только глаза страдающие. Маша не стала охать и суетиться, спокойно связалась с врачами, вовремя забрала из клиники, нашла квалифицированную сестру-сиделку и в два счета — за какую-то пару лет — поставила отца на ноги. Мужик, переживший за эти месяцы настоящий катарсис, в припадке благодарности сделал предложение своей начавшей работать руки и забившегося надеждами сердца сестре настоящего милосердия, точнее, настоящей сестре настоящего милосердия. Женщина, добродушно посмеиваясь, разумеется, отказала, а вот за ее сына, водителя Виктора, поздно вечером забиравшего мать с дежурства, Маша как раз и вышла замуж. Такая красота. И двое деток — погодки. Машин отец, оправившись от физической немощи, засел на даче и воспарил к поэтическому парнасу, создавая нетленку в виде баллад, поэм и сказаний, в расчете на то, что внуки подрастут и оценят. Еще он пишет вполне грамотную книжку насчет развития геологии, уже издатели заинтересовались. В общем, жизнь интересная, когда есть чем заняться.
Про Машину маму ни Маша, ни ее отец не вспоминают. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Сначала — от боязни причинить друг другу боль, а потом все страсти улеглись, и странную женщину просто-напросто забыли. За ненадобностью.
Давно было, а вспоминать скучно
Для однокурсников Маша — по-прежнему Мышь, верная, любящая и хлебосольная. Для ежегодных раутов был давным-давно выбран День защиты детей. Когда-то было жутко смешно собираться именно по этому, а не другому какому поводу. Когда-то в юности весело было смеяться и объявлять: "День защиты детей от родителей!" Многое забылось, сейчас у мальчиков и девочек, которыми они были когда-то, свои мальчики и девочки, сыновья да дочки. Повзрослели. В дяденек-тетенек превратились, обросли кто связями, машинами и недвижимостью, кто — долгами и проблемами. Но Машrу по-прежнему кличут Мышью, никому в голову не приходит, что роли, так удачно распределенные, казалось, в нежном возрасте, перетасовались, поменяв героинь на инженю, резонеров — на комиков. Мышь давным-давно уже в банке, занимает там нехилую должность завотделом валютки, но как сладко, как сладко произнести с вызовом "Мышь" по адресу элегантной женщины в брилах с изумрудами. А она вспыхнет без спеси — прежней радостью вспыхнут ее умненькие глазки, и захлопочет, захлопочет, узнавая, расспрашивать, усаживать, угощать.
"Все мило и трогательно, — думает Катя. — Только на кой мне эта милота и трогательность. Мне скучно смотреть слайды столетней давности, как мы ездили на картошку и устраивали там концерты художественной самодеятельности. Какие мы были ленивые, горластые, глупые, настоящая головная боль для бригадира — из местных. Нас надо было занять работой, найти жилье, пропитание, организовать досуг, отвести все конфликты с местными". Городские барышни, желая подразнить своих же парней с курса, пускались в отчаянный флирт с деревенскими, те, возбужденные невиданной красотой заезжих кокеток, шли выяснять отношения. И драки случались. Бардопевцу сломали нос — пришлось везти в город, Бардопевец потом долго ходил гордый ранением, полученным в битве с соперником. Боже! Какие битвы! Какие соперники!
Давно все было, и вспоминать скучно.
Но Мариночка опять сделала свои глазки голубыми. Они у нее так-то синие, но когда Мариночка подпустит слезу, то слезы стоят там драгоценным хрусталем, от чего глаза светлеют, наливаются глубокой голубизной. Вот так всегда. Мариночка — рева, и Катя ее жалеет. Мариночка — нежное, кроткое существо, тонкая розовая кожа, веснушки. Влюблена сто лет в Бардопевца. Тот наяривает (плохо, очень плохо, три аккорда — рында-рында) на гитаре всякую банальную чепуху, а у впечатлительной Мариночки — сердце в пятки или, наоборот, ввысь, в импереи душа летит, крылья раскинув. И ладно бы свое пел, а то исключительно заимствуем. Точнее, вносим авторскую интонацию. Но у Бардопевца глаза масленые, с поволокой, шикарные такие глазищи — как виноград, взглянет такой — на край света побежишь, если хоть кивком головы позовет.
Вот Мариночка, нежная дура, и ждет, когда позовет. Многих, кстати, звал, многие откликнулись. И Катя из их числа, в смысле, кому намеки-предложения, но Кате призывы вполне равнодушного Бардопевца — до фонаря, она ему цыкнула что-то насмешливо, думала, обидится. Ничего подобного! Глазки свои цвета винограда отвел и к другой девушке посеменил как ни в чем не бывало.
Вообще-то Бардопевец (с ударением на слог "пе" — БардопЕвец) — подкаблучник, и гуляния его по девичьим сердцам — скорее необходимая потребность признания, как у всякого мужика "с глазками", что-то, несомненно, бабье — в этих сменах чувств-признаний мне! Признаний, чувств и слов любви!
Насчет чувств и любви с женой не получилось, та в основном рыком и подозрительным взглядом берет — знает мужнины слабости. Но в одном Мишаня (Барда Мишей зовут) тверд — на ежегодные посиделки с друзьями юности ходить без супруги. Без конкретно этой, Мишиной супруги, потому что другим как кому будет угодно — хоть с тестем, хоть с деверем.
Те жены, которые подурней, в смысле — дуры совсем, приходили одно время пасти своих супругов и сидели там как дуэньи с оскорбленным видом, кисло улыбаясь лично им непонятным шуткам и вежливо и сонно пялясь на экран, где в черно-белом исполнении позируют незнакомые юноши и девушки. Вообще все невинно, никаких тебе роковых красавиц с аппетитами акул. Ну разве Любаша, но Любаша фам-фаталь, роковая женщина сама, в общем, для себя, для своего воображения. На первом курсе, надо отдать должное, на Любашу и правда случилась мода, целый год мужскую половину трясло. Необъяснимое чувство, похожее на массовый психоз, — за Любашей ходили табунами. А потом Любаша сдуру вышла замуж, интерес к ней пропал сразу и навсегда, как-то все забыли сразу про фаталь. Все, но не сама Любаша. Видно, как тогда чокнулась на почве своей исключительности, так до сих пор и пребывает в уверенности, что ее имя настоящее Мэрилин, а Люба — так, шпионский псевдоним, что ли.
Поскольку Бардопевец сейчас в дамках, в смысле — в королях-полковниках, следовательно, он для Любаши сейчас объект номер один. Любаша устраивает авторский концерт. Это уже не смешно. Это грустно, когда подувядшая красавица "держит спинку". Спинка уже начинает изрядно жиреть, все уловки и заманухи набили оскомину, как старый анекдот. Кокетливый пальчик в сторону не желающих замечать бывших кавалеров.
— А кто даме огоньку подаст? — И сигаретка на отлете.
А в ответ тебе — ни спичечки, ни зажигалочки. Так весь вечер можно и просидеть с этой дурацкой сигареткой. Любаша, кстати, не курит, а сигареты — глупые какие-то, с виду как зубочистки, но с ментолом! Держит для понта, для образа, для имиджа.
На помощь, как всегда, приходит тонкая и находчивая Маша-Мыша, она толкает в бок увлекшегося беседой ли, водочкой ли близсидящего и глазами показывает — насчет поухаживать за дамой. Торопливый чирк зажигалки, и Любаша удовлетворенно хмыкает, словно выиграла первый раунд. Курит она, разумеется, неумело, не затягиваясь, как все записные красавицы. Затянешься — и изойдешься кашлем. Курит и поглядывает в сторону Бардпевца со значением. Бардпевец базлает всем известный репертуар, но привносит, разумеется, авторскую ноту. Кате в эти моменты хочется взять скотч и залепить Мишане рот. Но рядом с Катей сидит Мариночка и внимает восторженно-ворованным, непрожитым чувствам.
Вообще-то Мариночка благополучно замужем, у нее замечательная послушная дочка и муж тоже замечательный. Но вот находит на нее раз в год умопомешательство насчет того, что она придумывает себе давнюю безответную любовь к Мишане-артисту, и сидит, и млеет, и ушки ее наливаются розовым цветом, а Мишаня собирает все стихотворную чепуху и вешает, вешает на эти ушки.
И Любаша чего-то там себе придумывает, маракует и строит планы, а когда звонит ее сотовый, она с фальшивой радостью воркует в ответ на мужнино "Когда придешь?": "А что, соскучился уже?" А муж этот сто лет как не соскучился, он четко должен знать, сколько времени у него свободного от их семейного вранья и, кстати, многодневного молчания. Вот так воркует Любаша, только если зрители, мужики в основном, рядом.
Может, сон, может, кино
...А Мышь хлопочет со сменой блюд и хорошо знает, когда кому бульона горячего, кому чаю с молоком — сразу за водкой, а кому из девчонок уже и тортик пора подавать. Мышь и Катю хорошо изучила и, когда видит, что Катя уже совсем зевок сдерживает, кричит:
— Танцы, танцы, танцы!
А магнитофон старый, еще из прошлой жизни, и кассеты старые, пленка на половине у них жеваная, и, конечно, после Джо Дассена, когда народ расслабился и размечтался, и эта общая томность во взоре... магнитофон сломался. А все умельцы — куда там!
Только Мышин муж честно сказал, что понимает только в автомобилях, а не в антикварных магнитофонах, которым место уже на помойке, но Бардопевец опять за гитару, и тут Катя морщиться стала и на кухню ушла посуду мыть. А Миша, артист, все жилы рвет, надсаживается. А Любаша — с сигареткой, а Мариша — со слезами восторга! И все как всегда, все как всегда!
А муж Мыши-хозяйки пошел на кухню и позвонил какому-то Сереге, чтобы выручал, потому что народу охота танцев до упору. А Катя все мыла и мыла бесконечные тарелки, вода лилась, а Катя села у раковины, руку под кран подставила, и представилось ей, что на лодочке она и рука в воду, тихо плывет лодочка, тихие волны, кувшинки, вода прогретая в ароматной ряске... Сроду не было никаких лодочек, может, сон, может, кино... Да, конечно, сон — вон Джо Дассен опять прикоснулся к сердцу своим голосом.
Кто подошел и выключил воду? Катя подняла глаза и молча кивнула, когда ее позвали на танец, длинный, бесконечный танец, и Джо Дассен пел о бесконечной любви, которая сильнее и крепче разлуки, если есть надежда, дающая веру. И жизнь ответит на все вопросы, у них столько времени впереди, она наконец узнает, почему она пошла на эту традиционную встречу — день защиты... От чего? Тоски? Одиночества? А Сергей скажет, что звонок Мышиного мужа застал его в дверях — куда он собрался в тот вечер, и, к счастью, замешкался, и магнитофон принес, а когда Катю увидел...
— Ты сидела у раковины, как васнецовская Аленушка, словно ждала кого-то...
— Тебя и ждала, — шепнет Катя беззвучно.

Загрузка...