Дороги, пути и остановки

Мерзавочные поступки
— Зачем мне мужчина, который так легко отказывается от меня? — говорит Аня и тут же жалеет о сказанном.
— Почему же отказывается? — лепечет свекровь в телефонную трубку. — От тебя, Анечка, Сережа никогда не отказывался.
"Идиотка!" — сама себе сообщает свой же диагноз Аня и тут же переводит разговор на тему неопасную — здоровье Ольги Михайловны. Свекровь с облегчением переключается, доверчиво перечисляет Ане симптомы и болячки, Аня слушает с интересом, ну или почти с интересом.
"Вот кто меня дергает за язык?" — досадует Аня, когда разговор с Ольгой Михайловной плавно переходит наконец-то к погоде, "которая непонятно какая сделалась", и к телевидению, которое как раз предсказуемо, заканчивается. Аня прощается, в очередной раз благодарит за Сенечку и кладет трубку. Вот зачем, спрашивается, мотать нервы свекрови, ладно, бывшей свекрови? Вот уж Аня Америку открыла, сообщив свекрови, что у нее сын мерзавец, не так прямо, и поступки у него мерзавочные.
— Какие, простите? — спрашивает Викуля.
Викуля сидит рядышком в креслице, листает с интересом, с ума сойти, журнал по бухгалтерии, а Аня, похоже, говорит сама с собой. И это — спасибо Ольге Михайловне, когда та берет на выходные Сенечку. Вообще-то считается, что эти дни с Арсением проводит отец, но так было в самом начале — точнее, в конце. В конце их брака. Тогда уличенный в этих самых "мерзавочных поступках" Сергей искренне каялся, винился, сокрушался. Что еще? Заваливал бедного, тогда пятилетнего, сына дорогущими подарками — откупался, короче.
А Сеня все плакал и ныл, что не хочет к бабушке. Потому что Анна здорово психовала тогда и довела себя неизвестно до какого состояния, точнее, всем известно: все в ход — и битье посуды, и натуральное битье башкой об стену. Вот эти театральности Аня простить себе не может, потому что Сеня — в углу дивана, вжавшись в этот диван, в эту проклятую разодранную котом обивку, — громадными глазами смотрел на мать и шептал:
— Мамочка, не надо, мамочка!
Дурное было время. Туман и истерика, истерика и туман. Как же она тогда устала, устала от себя, от своих мыслей бестолковых, поступков глупых — бегала ведь к мужу мерзавцу, проходимцу, изменнику и подолгу рыдала там же, в подъезде, под дверью этой Сережиной блондинистой пассии. Блонди трусливо замирала — запиралась в своей квартире, зато соседи свои двери отпирали, обзывали Аню "пьяной шалавой" и гнали прочь. А тут вот дудки — насчет алкоголя. Ане и бухать не надо было, чтоб развернуть это личное представление с самой собой в роли оскорбленной леди.
Неизвестно, сколько продолжался этот начинавший всех притомлять сериал, но приехала Викуля и худо-бедно привела хоть в относительный порядок жизнь Ани, которая и была настоящий хаос и трагедь.
Гувернантка при инфанте
Викуля вернулась в родной Иркутск из города Сочи, куда уехала сразу после института. Викуля, свихнутая еще во время учебы на методиках преподавания языка малолеткам, курсе на третьем уже выдвигала свои абсурдно-смелые теории в области прикладной лингвистики, была, разумеется, в своем роде звездой. Потому что научную барышню видно, разумеется, за версту по отстраненному малахольному виду. Викулю из толпы можно было выделить сразу, потому что Викуля — абсолютная красавица. То есть вне времени и моды. И к счастью, без томности во взоре, свойственной другим красавицам. Про Викулину красоту забываешь после пяти минут беседы с ней. Ну, признаешь, конечно, что ее внешность — это классическая античность, но и признаешь, что есть в Викуле то, что важнее, — веселый пытливый ум, который в глазах и в паузах. И еще — Викуля неправдоподобна добра и снисходительна. Просто не девушка, а мечта поэта. Поэтому у Викули, как у всякой девушки, а тем более одаренной такими разнообразными дарованиями, свои заскоки.
В Сочи у Викули имелся дядька, в смысле, родной брат Викулиной матери, у дядьки — соответственно, жена и ребенок, дочка, Викулина, получается, двоюродная сестра. И эта сестра, вопреки родительским ожиданиям, чаяниям и надеждам, росла на вольном приморском воздухе — вольная, как черноморская чайка, и такая же бестолковая. А что делать перекормленной персиками, виноградом Изабелла и родительской любовью отроковице. Ответ все знали. Врач уже спел: "Гулять, так гулять!" Поэтому Викулины родственники, поломав голову не месяц и не два, решили выписать бедную, но талантливую племянницу из ее восточносибирской Тмутаракани. Вот так Викулю практически обманом притащили в город, где темные ночи, пообещав кучу возможностей и реализаций ее, Викулиных, творческих идей.
Викуля потом уже смекнула, что вызвали ее в виде, конечно, бонны, или гувернантки, но Викуля уже успела привязаться к своей бесшабашной сестренке и даже полюбить бедную, уставшую от роскоши инфанту. Родители инфанты в Сочи — не последние люди. Что кстати или, в данном случае, не кстати. В общем, инфанта резвится, а Викуля, побросав свою науку, пасет резвушку. А вот про Викулю-то как раз и не скажешь, что она на каких-то третьих ролях, — красивая и самодостаточная. А инфанта, несмотря на родительские капиталы, рядом с сестренкой — простушка-дворня. Но у Викули мозги, поэтому она все-таки умудрилась выбрать для своей сестры приличного человека в мужья, что было все-таки сложно. Потому что окружение, понятное дело, специфическое. Всякие, извините за выражение, плейбои и плейгерлы. Яхты, кабаки и гонки по горному серпантину от Адлера до Красной поляны. Машины бились, молодежь в этих машинах — тоже. Родители ночи не спали. А у деток — адреналин.
В общем, никакой науки лингвистики не получилось, потому что Викуля, как сотрудник МЧС, рыскала по побережью, вылавливая из баров с сомнительной клиентурой свою сестрицу. А работать пришлось в обычной общеобразовательной школе и долбить засыпающим деткам про неправильные глаголы.
Но Викуля в будущее смотрела с ироничным оптимизмом, в том числе и в будущее своей загулявшей сестрицы. Мужа для нее она чутко выбрала тоже, как ни странно, в питейном заведении — парень был бармен, славно управлялся с коктейлями и загулявшими клиентами. Родственники, изрядно притомившись от плясок под луной родной дочки, согласны были на все. Бармен, клюнувший попервости на хорошее приданое, оказался приличным человеком. А уж когда у них детки (двое) народились, то жизнь вошла в колею, обрела осмысленность.
А Викуля осталась в своей школе вещать прописные истины. Аня изредка звонила ей, подруги были еще знакомы по школьным вокально-инструментальным ансамблям, где талантливая Викуля была и вокалисткой, и органисткой, и автором незамысловатых песенок про первую любовь.
Почему, почему, почему?
Потом Аня, насобирав денежек на дорогу, они еще тогда жили с Сергеем, но зарабатывал тот всегда неохотно, поэтому поднапрячься насчет отпуска пришлось самой Анне, втихаря коробчить рублики. Был отшит целый чемодан нарядов, но ничего поносить не пришлось — так и проходили они с Сенькой весь месяц в шортах и майках.
Подругу Викулю Аня застала в некотором оцепенении.
— Да не обращай внимания, — махнула рукой Викуля, — это все жара, здесь все местные словно спят.
— Разве? — удивилась Аня. — Такой город бойкий, шумный.
— Только на время сезона. Тогда аборигены переезжают в сараи и кладовки и сдают любой квадратный метр курортникам: и не важно что — кухню или балкон. У меня ученики есть, которым начиная с мая родители стелют постельку на полу в прихожей, чтобы кроватки сдать приезжающим. И все деньги, деньги, деньги...
Подруги сидели на каменистом берегу, Викуля меланхолически бросала камешки в море, равнодушно глядя на волны.
— Что ты, Викуля, — обмазываясь кремом для загара, восторгалась Аня, — какая красота вокруг! Магнолии! Цветущие магнолии и розы! Жизнь в Эдеме!
— Нельзя жить в конфетной коробке, — морщилась Викуля и добавляла с интонацией разлученного с родиной эмигранта: — Я домой хочу!
А вот Ане домой совершенно не хотелось! Дома был тоскливый ежедневный диалог с мужем: Где ты был? Почему задержался? Почему не позвонил? Почему, почему, почему?.. И пугающие впечатлительную Аню звонки под вечер, под ночь — когда она первой хватала трубку телефона, а там молчание, или когда уж Сергей брал, то на лице у него появлялось выражение гнусного, шкодливого, мартовского гулящего кота.
— Да, — преувеличенно легкомысленно он пожимал плечами, — Петров с работы звонил, просил завтра выйти.
А завтра была, к примеру, суббота, и мифический Петров, Петров, который никогда не существовал, звонил через неделю и через две. Как будто бы опять срочные недоделанные авралы — штурмы по выполнению и перевыполнению.
Аня устала как собака. Она кричала на сына, ругалась с бедной, ни о чем не догадывающейся свекровью, а свекровь, наивная все-таки дама, предлагала Ане подумать, разумеется, о своем здоровье: сколько можно работать на износ, всех денег не заработаешь. А при чем здесь работа, хотя Аня везет три фирмы, но это нормально, все так, в смысле, все знакомые, малознакомые и совсем незнакомые женщины, у которых дети-мужья и заботы, заботы, заботы.
А дома хочется понимания. Чтоб спросил:
— Ну, ты как? Бедная моя, бедная, совсем без сил моя девочка (или как говорят — милочка? лапочка?). Иди скорее ужинать, я тут приготовил (дальше перечень блюд, пусть даже картофель отварной или яйца вкрутую, пусть вообще ничего, а только чай — свежезаваренный).
Никакого чая, никакого мужа, о наличии мужа можно догадываться только по стопке — спасибо, хоть до ванной донес — рубаха, носки, свитер.
— Заходил домой буквально на минутку, переодеться перед ответственной встречей, не пойду же, как вахлак, в несвежей рубахе?
А по всей квартире — ароматы одеколона, которым последнее время стал заливаться, как прыщавый подросток — ворованным отцовским, а раньше никакие ароматы не признавал, только мыло.
— Да что я (дальше непечатно), чтобы парфюмом благоухать?
А сейчас (вернее, тогда) — целая полка в ванной каких-то банок, склянок, башку намывает каждое утро, бритье это, переодевание.
Аня от досады ему в кейс пару носков на смену как-то сунула, дескать, не трудись круги нарезать за сменкой. Сережа в ответ только рассмеялся, как удачной шутке. Хороши шуточки!
Вот и дошутились. Пока Анька в море плескалась, пока она Сеньку по дендрариям и Мацестам таскала, Сережа перебрался к своей Блонди на жительство и даже в аэропорт не приехал их встречать, и Анна перебежками от сумки к сумке носилась со своим багажом как курица всклокоченная. Викуля тогда затарила ее по полной, по максимуму — фрукты, овощи, даже пару бутылок местного вина для Сережи и литровку чачи, тоже для Сережи. Привет, дескать, из Сочи. Анька перла все это добро к себе на пятый этаж, рядом умотанный засыпающий Сенечка, умотанный самолетом и матерью-психопаткой.
Как будто это не я...
Аня думала: ужас! Что-то случилось, в квартиру зашла — пылища, комки тополиного пуха по углам, цветы засохли, только пустой холодильник урчит, а на полочке — интимный кусочек сыра на блюдце камешком цвета охры. С приездом, жена! С приездом, сын! Анька, побросав баулы, банки с вареньем, коробки с фруктами, вяленую рыбу в каких-то Викулей сшитых полотняных мешках, кинулась к телефону.
— А Сережа, я не знаю, он собирался встречать, — и лепетала, пугаясь тоже. — Что случилось?
А ничего не случилось — Блонди будильник не завела, вернее, кнопочку, что будит по утрам, нажала — ну, в баню, пусть Сережа поспит, такси ходят, чего нестись сломя голову. Вот никто в никакой аэропорт и не понесся.
И шел, между прочим, целый день, и Аня в оторопи — вот где он? Что же случилось, в конце концов? И почему-то никак не думалось про баб, про эту блондинистую кикимору, а кто она — встретить ребенка можно?
А муж этот явился не запылился только к вечеру. Аня все сидела среди неразобранных чемоданов, среди пыли и тополиного пуха, только в магазин сгоняла буквально за секунду, чтобы не пропустить, все она звонков ждала, в магазин за молоком для Сеньки, еще сухарей купила, он просил сухариков, потому что на фрукты уже смотреть не мог — Викуля его закормила.
Сенька грыз эти сухари сосредоточенно и в телевизор уставился. Аня на кухне — две пепельницы окурков, когда явился муж и отец.
Аня тогда от пережитого страха начала кричать, этой пепельницей швыряться, а Сергей увернулся, что-то в ответ, нет, не кинул, а крикнул. И пошло-поехало! Они так и орали друг на друга пару месяцев, а Блонди, наоборот, у себя улыбалась и ждала тихо.
И куда, спрашивается, пошел бы любой такой Сережа? Вот он к тихой Блонди и пошел! От орущей Аньки к улыбающейся блондинке. И все правильно, от таких уходят к другим. От таких, как Аня. Уж такие эмоции, такие страсти, с ума сойти, другая бы подумала сто раз, а Анечка лепит про правду. Это одно. И потом... Блонди такая аккуратистка, а у Аньки вечный бардак, она все выходные может проваляться в пижаме перед ящиком или, наоборот, бросит стирку или борщ недоваренный, схватит Сенечку на речных трамвайчиках кататься. Три года (или четыре) ремонт затеяла: начала дверь в ванной красить и бросила — надоело. Говорит, что весь ее прагматизм на работе заканчивается — вот туда и уходит вся ее самодисциплина и умение контролировать ситуацию.
А у Блонди — маникюр, а у Блонди — стрижка и домик-квартирка — чистенько, славненько, даже бар имеется — где для малопьющего Сережи дорогой вискарь и джин. И Блонди улыбается понимающе, а Анька все орет и плачет.
Викуля приехала через год после злополучного Аниного отпуска. Собственно, к ее приезду Анька уже не буянила, уже что-то соображала и даже с каким-то удивлением рассказывала подруге про свои выкрутасы.
— Как будто и не я это... — растерянно говорила Аня.
Потом еще год и еще. Жизнь, разбитая на куски, разорванная на лоскуты-тряпки, понемногу срасталась. А что — молодые девки, сил то еще, сил!
Случайная встреча
А Сережа вдруг заскучал. С Блонди заскучал. Он как-то видел из окна машины свою бывшую жену, подругу этой жены Викулю, они шли. Они так шли... Сергей не мог придумать определения этому движению. Он подумал только с обычным раздражением, что Анька одета, по обыкновению, как лахудра, он не удивился бы, если бы встретил ее прямо на Карла Маркса в домашних шлепанцах или халате. Анька, по обыкновению же, ругалась с Сенечкой, а Сенька на ходу откусывал от какой-то общепитовской дряни — вроде сосиски в тесте, а рядом, крепко уцепившись за Сеньку, плывет невозмутимая красавица Викуля, и по фиг ей, что проходящие мужики шеи сворачивают вслед. Вся троица — и Аня, и Сенька, и Викуля — спешили куда-то... Куда-то, где их ждут, где их обязательно дождутся, в их шагах, в пластике тел, в наклонах головы было несомненное упрямство, упорство и даже храбрость...
— Сережа! — с заднего сиденья машины раздался мелодичный голос Блонди. — А что мы стоим? Что мы стоим-то?
Сереже захотелось заплакать.

Метки:
baikalpress_id:  26 674