Нужная электричка

Приглашение в... баню
Прошлое — это Люсина гранд лав, большая, сумасшедшая, истовая, неистовая, страстная, всепоглощающая, нежная, отдающая, терпеливая, нетерпеливая, прощающая, непрощающая... Ее, Люсина, идиотская любовь.
"Любовь — морковь", — пробормотала озадаченная Люся, в десятый раз перечитав Игорешино письмо. Письмо было умеренно лживое, осторожное — как бы ни о чем, о природе, о погоде, обычное такое, в Игорешином духе, письмецо.
Вообще-то письмо пришло, а у того дня, в который письмо пришло, был фон — телефонные звонки. К примеру, позвонил некий Миша К., Люсин знакомый (сто лет в обед знакомый). Миша К. был навеселе, в смысле поддатый и возбужденный. Люся еще вежливо поинтересовалась, по какому поводу праздничек (будто уже нельзя мужчине принять на грудь триста граммов без повода!). Но Миша К. доверчиво рассказал про повод, и Люсе сделалось скучно. И упаси Боже даже предположить, что у нее какие-то виды на этого Мишу! Боже упаси! Миша К. вообще даже не в параллели с ней, не в меридиане, ни вообще нигде! Она его сто лет не видела и неохота! Но он звонит и разнообразно приглашает то на дачу к приятелю, то на свою дачу, где он, с ума сойти, натопит для Люси баню! Люся отмалчивается со словами, что спасибо, спасибо, спасибо, конечно, что пока вода горячая имеется, но в случае чего обязательно будет Люся иметь в виду, что ей теперь есть где помыть свое тельце в условиях мегаполиса. А Миша долдонит, что баня — не для мытья.
— А для чего? — простодушно интересуется Люся.
— Хорош дурочкой-то прикидываться, — наконец догадался обидеться Миша К. и шмякает свою трубку о рычаги телефона.
— Сам дурак, — беззлобно обзывает его Люся. — Он еще и обиделся! Интересные дела!
Миша К. принял свое горячительное по причине жениного дня рождения, который вроде как завтра, так, во всяком случае, поняла Люся. И Миша К. растрогался вовсе даже не от грядущего праздника, а от своей щедрости — покупки духов этой своей жене к именинам. Даже, гордясь собой, цену назвал. То есть хотел с Люсей как с близким товарищем поделиться радостью. Ну и похвастаться, само собой.
Телефон опять зазвонил. И опять Миша К. Видно, что-то недоговорил.
— А ты вообще-то сама знаешь, что ты хочешь? — спрашивает Миша К. заплетающимся языком.
— Знаю, конечно, — твердо говорит Люся, ну то есть уверенно. — Я хочу голубую мохеровую кофту с белыми перламутровыми пуговицами.
— А-а-а, — тянет Миша К. — Шутишь все. — И отключается наконец.
Встреча в булочной
Про кофту Люся не шутила. Если бы Миша К. не был такой бухой и не был бы так зациклен на себе, Люся, может быть, даже и рассказала. Хотя кому это интересно?
В общем, Люся хотела, чтобы ей было... 50 лет! Или сколько лет той женщине? Люся видела ее три раза в жизни. Очевидно, эта женщина живет поблизости, если они с Люсей ходят в одну булочную. Та женщина — высокая, у нее пепельные волосы, уложенные высоко на макушке и заколотые красивой витой заколкой (и когда Люся все рассмотрела?), клетчатая юбка в складку и туфли-лодочки на крошечном каблуке. И эта женщина одета в голубую мохеровую кофту с перламутровыми пуговицами.
Люся живет не сказать чтобы в элитном (извините за выражение) районе, по ее улице не гуляют старухи с породистыми лицами, в подъезд не заходят интеллигентные пожилые мужчины в очках в дорогой и старомодной оправе, из окон Люсиного дома не доносятся звуки гамм и арпеджио, исполняемых талантливыми детками. Люсин двор — это осколки когда-то дружного коллектива, коллектив работал на заводе. Завод прикрыли, в цехах поставили лотки с тряпками, и закрутилась там веселая жизнь веселой барахолки! А работников завода пустили по миру! И не всем из них было двадцать или даже тридцать. Кое-кто и постарше, и народ, понятно, пригорюнился. Особенно мужики. Люся видела, как у нее на глазах рушились семьи, тосковали бабы, спивались мужики. И с лиц Люсиных соседей стирались приветливые улыбки. Женщины с убогими покупками исчезали в своих темных норках-квартирах, где их ждали бедные детки и где эти женщины ждали, когда их бедные мужья приползут в состоянии аховом (от дешевой бормотухи) к вечеру или к ужину.
И ничего уже не удивляло. А та женщина (ну, в кофте) шла по их улице, как изящная яхта среди утлых суденышек. И не в тряпках тут дело было, понятно же, что не на кофту загляделась Люся. В лице той женщины был такой свет, такой сосредоточенный покой, и была она совершенно неземной — и выражением лица, и улыбкой. На нее, конечно, не оглядывались — женщина да женщина, идет себе и идет, аккуратно обходя лужи.
А у Люси в мозгах что-то перемкнуло, что-то заныло в сердце. Вот можно же, подумала тогда Люся, жить, не пугая окружающих тревогой, агрессией и страхом. И не из богатых и знаменитых, понятно же.
А потом Люся еще раз встретила ее, и женщина чуть прищурилась близоруко, словно припоминая Люсю, даже как будто и кивнула, как будто похвалившая учительница ученицу, правильно решившую задачу.
И еще раз встретила ее Люся. Та женщина шла со своим сыном, это Люся сразу поняла — похожи потому что сильно, и сын что-то рассказывал и смеялся, а женщина в ответ улыбалась, а он опять рассказывал. И видно было, что этот мир, мир этих двоих больше ни в ком не нуждается. И они завернули за угол. А Люся осталась, потом в плащик свой запахнулась от ветра и дождя и домой побежала.
"Романтический" ужин
Люся, может быть, и рассказала бы все это Мише К., но Мише К. нужен рассказ про активные действия — он сказал, я ответила и т.д. А вот про "я почувствовала" Мише К., наверное, неинтересно.
— Ну и ладно, — подумала Люся и опять прочитала письмо бывшего любимого Игореши.
Вот интересно — любовь на человека обрушивается сразу и вдруг, является неожиданно — как сумасшедший с бритвой в руке, а заканчивается как раз не сразу, а вовсе даже и постепенно.
А Люся думала, что этот огонь в груди будет гореть вечно, Люсина одна подруга так и говорила про Игорешу — твой вечный огонь. А другой Люсин знакомец, настойчиво звавший Люсю на сеновал и получивший в ответ на такое замечательное предложение горячий и бестолковый Люсин монолог (что-то на нее нашло в тот момент) о ее, Люсиной любви к великолепному Игореше.
На что Люсин знакомец ответил с неприязнью:
— Ты, дорогуша, о своем любовничке распинаешься, как старая большевичка о встречах с Ильичом.
Люсю, помнится, еще сильно задело слово "любовничек". Потому что попадающие под это определение молодые и не очень молодые люди — особи, на взгляд Люси, не стоили внимания. Они приходят, как правило, под вечер, сбежав от строгих жен. Они идут по улицам, озираясь по сторонам, таясь. В пластиковом пакете, как правило, булькает поллитра — для него и какая-нибудь недорогая малоградусная дрянь — для нее. Иногда — убогая закусь, вроде слипшихся пельменей. Ну это совсем широко. И тогда — настоящий романтический ужин. А утром эти страдающие с похмелья романтики звонят домой, на работу, приятелям — просят подстраховать, простить и понять. И врут, врут, врут: женам, детям, начальникам, сослуживцам.
И это не богатый Люсин личный опыт, это грустный опыт Люсиных подруг. Которые — через одну — умные, красивые, талантливые и... одинокие.
— Ну почему вы принимаете этих уродов? — пытается хоть что-то понять Люся.
— Если бы Игореша жил в Иркутске, — отвечают скорбно подруги, — то у тебя, Люсенька, все было бы точно так же!
— Нет! Нет! Нет! — кричит в ответ Люся.
Страстно так и уверенно. Или... почти уверенно.
— Да, да, да, — спокойно и печально отвечают ей печальные подруги.
Проходимец по любви
Игореша не живет в Иркутске и не жил никогда. Да мало ли городов и поселков городского типа, сел, деревень и районных центров на территории нашей необъятной, в которых не по одному десятку таких Игореш, которые правдоподобно играют в любовь с дурочками. У дурочек разные имена, дурочку могут звать Оля, могут — Катя, иногда — Люба или Люся, как в нашем случае.
Люся встретила свою судьбу в виде Игореши на семинаре в Питере, там трехдневная галиматья про внезапность чувств-с. Да и делать-то ничего не надо было. Питерские пейзажи и архитектура, тонкий рыбий запах Невки сделали свое дело. А Игореше оставалось только позировать в профиль, позировать в анфас. Иногда смотреть на Люсю строго и внимательно. А Люся в Игорешиных руках — как трепетная серебряная рыбка мойва в руках жадного рыбака.
Спрашивается: почему умная, здоровая (в смысле не отмороженная на всю голову), молодая, красивая барышня делается в одно счастье дурой, больной (начинаются всяческие бессонницы и, как следствие, неврозы), красота блекнет и молодость вянет? Вот почему, а? Вопрос. Нет ответа. Почему такая барышня начинает верить всякому проходимцу — потому что он, конечно же, проходимец в грязных сапогах по Люсиной цветочной поляне. Проходимец — по надежде! Хрясь! Проходимец — по любви! Два хряся.
И подонком-то никаким наш Игореша не был. Был как все, то есть брал то, что плохо лежит. Видит, девушка бесхозная, а че бы... А до Люси до бедной ничегошеньки не доходит. Любит Люся — вот что. В общем, история старая и скучная, все про это знают, у всех было, и никто вспоминать не хочет.
А ведь ленивый Игореша совсем даже не напрягается насчет того, чтобы увлечь красотку, — ну вот совсем никаких усилий не тратит! Следовательно, в оправдание Игореши можно сказать, что Люся придумала и его, и его любовь к ней — сама. Дура потому что.
Ладно, он проходимец. Ну а ты-то? Ну, женатый, с кем не бывает. Бывает, что и жены — тиранки, садистки и стервы, бывает, что шлюхи, бывает, что неряхи. И от них уходят. Но это один раз на миллион, чтобы все потом прилично, в смысле, достойно. Если любовь там, извините, не приведи Господь, страсть, понятно. А если от не хрен делать? А если он тебя с Новым годом числа 22 января, когда уже и елку на мусорку снесли, поздравляет, поддавши, из компании. А если про день рождения не помнит принципиально, потому что "даты — предрассудки" и не надо ему никаких календарных праздников. А если просто жадный? Тогда как?
Восемь лет эта ненормальная ждала, как Сольвейг, как Неле, как Пенелопа своего призрачного тусовщика Одиссея.
А потом Люся получила это письмо — обычное, кстати, ничего из ряда вон, ничего выдающегося, просто парню нечем было заняться, конверт оказался кстати, и рядом бумага, и в ручке стержень не пересох, ах, да — жена к матери уехала! Вот и пошел писать писатель — про чувства ничего, а так — завуалированно, между строк, мол, умей догадаться, додуматься. Какую-то охоту описывал, какие-то трофеи, описания природы ввернул. Вот эти описания природы Люсю и доконали. Эти облачка, ели-сосенки, пригорки — красивенько. Писал, вспоминал и паузы, видно, делал, потому что слова исправлял, над стилем работал — чтобы вышло еще красивее.
А когда Люся практически уже весь текст выучила наизусть, отложила в сторону эту гнусную писульку и поняла, что Игорешу она разлюбила. Навсегда и бесповоротно.
А когда через два дня позвонил протрезвевший Миша К., то Люся сказала: ладно, я приеду к тебе на дачу. Встречай такой-то электричкой.
Барбариски и театральные
А чего дома сидеть? Она и так восемь лет — как в одиночке и без права переписки. А там хоть свежий воздух, погуляет на пленере, среди высоких хлебов или кабачков? Что растет обычно на дачах? Редиска и настурции.
Как только Люся села в электричку, ей тут же захотелось обратно домой, к своим привычным делам — что там по плану? Уборка, стирка, глажка. Работа нудная, но необходимая. Куда она едет? Меж каких кабачков собирается гулять? Ладно, Миша К. хоть приставать не будет, но зануда он приличный — будет вязаться с разговорами идиотскими, прошлого века, несмешными анекдотами и рассказами про то, какие у него замечательные дети — один мальчик. И одна станция.
Когда поезд подкатил к станции, в толпе ломонувшихся на волю и в пампасы отдыхающих Люся увидела Мишу К. Миша К. вглядывался в лица, искал Люсю, а Люся пригнулась к коленкам и сидела так, чтобы он ее не заметил.
А потом вышла на следующей станции и пересела уже в другую электричку — ту-ту обратно, в Иркутск. Села и уткнулась в окно, а поезд тронулся. И Люся повернула голову — прямо напротив та женщина, ну, в кофте. Что она придумала про какую-то кофту? Не было никакой кофты. Свитер был серой ручной вязки, такой немножечко финско-прибалтийский.
Рядом сидел ее сын, и они вдвоем весело поедали карамель из бумажного пакета, ее сын хрустко жевал конфеты, тянул руку за следующей, а мать ему подавала барбариски и театральные. Люся сидела, уставившись во все глаза, а потом даже сглотнула слюну.
— Хотите конфетку? — улыбнулась женщина.
— Хочу, — протянула руку Люся.
И целых взрыв сладкой радости.
— Вот я вас и встретила, — сказала женщина, — помнишь, Павлик, я рассказывала тебе, какую замечательную девушку я видела в нашей булочной... Теперь понятно, почему мы с Павлушей спешили именно к этой электричке.

Метки:
baikalpress_id:  6 289
Загрузка...