Женщина за гранью нервного срыва

Явная жизнь
Аню бросил муж, но Аня не стала сдаваться и нашла себе занятие, захватившее ее полностью и вернувшее ее жизни смысл, — Аня взялась отравить существование "этого подонка" с его "курицей".
И Анина жизнь с некоторых пор разделилась как бы на две части. Явная — это та, когда Аня ровно в 8 утра вставала в своей замысловатой, между прочим, оформленной квартире. Аня не спеша пила утренний кофе, обстоятельно завтракала, мысленно взвешивая на калорийность каждый кусочек съеденного (Аня была женщиной цивилизованной и вследствие этого внешности своей придавала огромное значение), потом, опять же не торопясь, наносила краску на свое очень даже ничего личико, стояла перед раскрытым шкафом, придирчиво выбирая нужную среди аккуратно развешанных на плечиках отутюженных шмоток. И шла на службу, где много лет заведовала небольшой канцелярией, поменявшей за годы множество названий. День надвигался хлопотами и несуразными распоряжениями хлопотливого и несуразного Аниного начальства. Но начальство это было давнишним Аниным знакомцем, мало того — однокурсником и более того — некогда относительно близким товарищем ее, Аниного, бывшего мужа.
И все-таки, все-таки, невзирая на такие вот крепкие связи, ухо приходилось держать востро, потому что: а) конкуренция; б) интриги. И это, простите за выражение, в условиях рыночной (вот, вот) экономики.
Анин начальник был обычный мужик с заурядными, в общем, талантами, или, как там, амбициями. И все бы ничего, но в его начальниковой жизни случилось нечто, от чего он чуток сбрендил. Нечто — это его жена Лида, которая десять лет назад сказала ему: "Ну, хорошо, я согласна" — в ответ на пылкие признания и предложения. Лида его не любила и замуж вышла от досады — партия, которую она тщательно продумывала, взвешивала каждый шаг, каждое слово, была бесповоротно проиграна. Лидина мечта в образе белобрысого эстонца-однокурсника отчалила на родину, меланхолично дав Лиде отставку. Лида, понятное дело, оторопела: счастье то было натурально возможно — прибалт этот все годы учебы находился при Лиде неотлучно, он тонко улыбался в ответ на осторожные и вкрадчивые Лидины слова о, простите, их совместном прекрасном "далеко". А потом смылся. А Лида осталась рыдать и проклинать холодную рыбью кровь несостоявшегося, мать его, принца.
А рядом крутился невозможный Семенов, вздыхая, краснел и бледнел, раздражая чрезвычайно. Но Лида за него пошла, потому что рядом-то никого больше и не было. А кому бы появиться, если при ней кавалер? Вроде как занятая барышня. Вот так Лида загубила себе жизнь, вдобавок еще и дочку родила от нелюбимого Семенова. Семенов дочку обожал, а Лиду это как раз все раздражало — она за несколько лет привыкла, что мужчина должен быть невозмутим и сдержан. А Семенов, наоборот, нервен и впечатлителен. И дочка — в него. И Лиду они — дочка и Семенов — любили как-то чересчур пылко. Лиде совершенно не нужны были эти бесконечные "сюси-пуси". Лиде хотелось покоя и ровной температуры чувств. Чтобы солнышко грело, не опаляя, светило бы себе и светило ровным прибалтийским теплом. Не случилось.
Вот поэтому Анькин начальник, умотавшись, например, за вечер, за утро от неразделенной своей любви, на работу приходил вздрюченный и опустошенный страстью, у которой нет выхода. Он вообще-то не был хамом, он им сделался. От безнаказанности. Ведь никто не подойдет и не даст в глаз. Никто не возмутится: "А по какому праву?" Все правильно — я начальник, ты — дурак.
Но Аньку Семенов как-то все равно обходил своими обычными замечаниями, хотя других мотал о-го-го! Точно так же, как его, Семенова, мотала его жена Лида.
Вот вкратце обстановка, в которой Аня проводила большую часть своей жизни. А теперь нужно вставить одно слово о своей загубленной жизни.
Тайная жизнь
С некоторых пор у Ани появилась другая, тайная, жизнь. И на Аниной работе никто не подозревал, что, приходя с вот этой работы и сняв офисный костюмчик и величавую парадную улыбку, Аня беспощадно и без всякого кокетства смывала косметику, надевала джинсы б/у, кроссовки б/у, лыжную куртку б/у, завязывала свои чудесные волосы в непрезентабельный и куцый хвостик и отправлялась на задание.
Первым пунктом было посещение бакалеи и покупка бутылки водки. Водка аккуратно паковалась в сумку, и Аня (глаза уже зажигались нешуточным огнем) возвращалась домой. Там она не спеша сервировала стол на одну свою персону и ставила симпатичный хрустальный графинчик, куда купленная водка и переливалась. Закусь тоже была изысканная — никаких тебе пролетарских макарон с томатной пастой. Нет-нет, очень легкий ужин — брынза, зелень иногда — маслины-оливки, корейские салатики (или все-таки китайские?), куриная грудка в панировке. Привычки ведь никуда не денешь, годы самодисциплины сказались — и стол, и дом у Ани были верхом, просто верхом имущества и элегантности, если возможны такие определения еды под водку.
Так вот, Аня усаживалась за свой столик, покрытый накрахмаленной льняной скатертью в красную и белую клетку, выпивала первую рюмку, закусывала и выращивала (с выпитым) в своем организме первый росток мстительной ярости. Затем — вторую рюмку. Росток тянулся, креп — и вот он уже покрывался алыми цветами гнева. Точно, гроздья гнева, и, когда графинчик хорошо половинился, гнев мешался с ненавистью, обидой, ненависть словно переливалась из нее. Требовался выход, и выход был найден. Аня выходила на тропу войны. Благо идти было недалеко — всего два квартала. Но можно уверенно сказать, что, даже если бы речь шла о маршруте центр — Первомайский или центр — Иркутск II, для неутомимой Ани это были бы семечки.
В общем, у нее "вскипает, как волна", и Аня отважной амазонкой со стиснутыми зубами идет воевать.
Воевать — это значит крушить фундамент нового семейного дома своего бывшего мужа. То есть Ане кажется, что, пока дом этот не выстроен, его надо разбомбить на стадии возведения фундамента. Там много чего в ход идет — и угрозы, и оскорбления, и битье стекол, и художественное оформление стен в подъезде разлучницы с помощью несмываемой краски из баллончика. Анькины граффити — это замысловатые послания миру и общественности с предложением обсудить курицын моральный облик.
Победа Оли
Вообще-то про курицу она, конечно, зря. Оля никакой курицей, конечно, не была. Преуспевающий юрист — это раз, необыкновенной, просто книжнокиношной женственности дама — это два. Понятно, что любой мужик, взглянув на нежное личико с миндалевидными глазами, в которых и ум, и честь, и совесть, растерял бы последние мозги. И Анин муж не исключение. Сказать, что он погиб сжигаемый страстью, нельзя, конечно. Анин Вова — мужчина рассудочный, ничего запредельного, Вова — ироничный современный мужчина без признаков романтизма. Но Вова, как оказалось, боец и охотник, и ему сильно хотелось заиметь Олю как трофей. Но у нежной Оли — принципы и установки, поэтому с Аней Вове пришлось расстаться. После пятнадцати лет брака Вова, конечно же, такого ничего не планировал — разводы там, новые женитьбы, но он вдруг увлекся упоительным поиском себя нового с новой женщиной.
Вова, конечно, попробовал жить на два дома. Но дамы — и Аня, и Оля — смекнули обе, что мужик хочет усидеть на двух стульях, и первый свой стул сгоряча рванула Аня. Вова устоял (или усидел). Оле ничего и делать не пришлось. Ни воевать, ни отбивать. Все пришло само собой.
Вообще-то это загадка: зачем двум красивым, неглупым, самостоятельным женщинам понадобилась эта схватка из-за обычного, заурядного и т.д.? А? Нет ответа.
Хотя про Аню — понятно. Семья, ребенок, то-се, трудности общие. Выучила вон, защитила. Защищался он, между прочим, в Москве, и в очной аспирантуре — там же, и Анька туда же понеслась с новорожденной Кристиной, чтобы быт налаживать, чтоб без сухомятки, чтобы ребенок при отце, чтобы картинки по стенам в общаге. Босх какой-то и еще Сальвадор Дали. Вова не был, конечно, истовым любителем живописи, но Босх и Дали было модно, вот Анька и колотила прилично рамки с репродукциями. Хотя, если честно, ей бы какой-нибудь завалящий пейзажик или фотку с котятами хотелось видеть на стене.
Ну, в общем, они жили и преодолевали трудности. Вова решил про себя: сначала наука, потом — коммерция. И последовательно шел к цели. Когда была наука, быт обеспечивала Анька. Вове, конечно, муторно бывало, что его баба там вкалывает, но Анька вкалывала, не демонстрируя, и при этом как нормальная русская и любящая говорила, что все нормально. И Вова, не будь дураком, успокоился. Отлично жили. Кристина — опять же умеренная ударница и без заскоков девица. Заскоки позже начались. Когда у Вовы коммерция пошла и возможности насчет тряпок и баловства для дочки. Вова с дочкой всегда договаривались.
Одиночество
И когда Вова ушел к нежному юристу Оле, Кристина сначала удивилась несказанно, а потом задумалась. Но папа Вова сказал, что у них, "доча, все остается как раньше", и Кристина успокоилась на предмет отца. Но не на предмет матери. Мать вдруг стала раздражать. Эти психованные поступки, эти разборки нескончаемые с папиной тетей Олей, эти истерики, никому не нужные. И сама как дура: когда выпьет — вообще страхолюдина. Кристина вдруг отчаянно запрезирала мать. Кристина брезгливо поджимала губы, когда несчастная зареванная Анька тянулась к ней, ища поддержки. Кристина начала употреблять некоторые слова по адресу матери... Такие, что сначала Аня думала, что у нее конкретные слуховые галлюцинации. Но слова повторялись и падали каменными плитами на полуживую Аньку. А потом Кристина вообще перестала говорить какие-либо слова. Нет, она задавала, конечно, вопросы — даже не вопросы это были, а реплики. Возмущенные.
— Где моя розовая кофта?
— Почему ты не постирала серый свитер? Просила же...
— Я, кажется, русским языком просила оставить мне 150 рублей.
Аня вздрагивала каждый раз и суетливо бежала искать розовую кофту, стирать серый свитер и занимать у соседки нужную сумму.
Потом, когда Аньку Семенов попер с работы и в доме закончились брынза, зелень, оливки, когда денег не было даже на хлеб, Кристина собрала сумки, она уже училась в нархозе (папа золотой, волшебный и чуткий заплатил), и уехала к бабушке, к папиной, соответственно, маме.
Семенов Аню попер с работы, потому что ему так велела жена Лида.
— Выгони ты эту дуру, достала уже всех.
Семенов хотел сказать, что с Анькой они знакомы двадцать лет, что она отлично работает, что за одну зарплату тянет целый отдел, что всегда... Много что хотел сказать Семенов, но Лида надувала губки и тянула:
— Семенов, мне скучно слушать все, что ты сейчас скажешь.
И Семенов кивнул и на следующий день, пряча глаза, сказал Ане, что, понимаешь, сокращение, что это временно, что обязательно что-нибудь придумает.
Другая жизнь
Аня осталась одна. И когда уехала Кристина, у бедной Ани действительно начались черные дни. Ее еще навещали какие-то знакомые, но те, благополучные, живущие размеренной жизнью тетеньки, ходили на Аню, как некоторые ходят в зоопарк или цирк. Аня давала эмоцию и остроту, пряность их обычной непримечательной жизни. Аня развлекала, ее потом можно было обсудить, пожалеть, над ней легко смеялось.
А семеновской Лидочке про Аньку нашептала нежная юристка Оля. А Лидочка всегда за справедливость.
Потом Вова с Олей уехали от греха подальше в город Москву, там у Оли родственники, мало того — папа с мамой и со связями. Оля такая... ну впереди которой всегда бежит удача. Если Анька вкалывала, то Оля брала положенное. Здесь никто не виноват, такая судьба. Просто мужиков мало, вот и приходится брать чужих. Но Вова, кстати, оказался для Оли самым что ни на есть подходящим. Правда, понадобилось какое-то время, чтобы объяснить Вове, что его дочь Кристина отлично вписалась уже в иркутский пейзаж и совсем не обязательно пока ей ехать в Москву, тем более куда? А потом у них сын родился, и все мелодрамы насчет "пусть Кристина поживет с нами" никому, Вове в частности, в голову не приходили. Кристина, конечно, обалдела. Но Вова заботливо слал деньги, а потом еще бабушка умерла, ну, в общем, как-то жизнь наладилась, потому что бабушкина квартира досталась, конечно же, Кристине.
Мать она давно не видела, говорили, что она пила вроде сильно, а потом перестала. Но слушать про это и скучно, и неприятно. Приятно думать о том, что папаша очухается и поймет, что лучше дочки Кристины все равно нет. С этими мечтами Кристина засыпает, и у нее на лице расцветает счастливая улыбка.
...У водителя Миши Сомова заканчивалась смена, когда он увидел, что по дороге бредет женщина.
— Пьяная, что ли, — подумал водитель Миша Сомов и стал осторожно объезжать.
Но когда машина поравнялась с незнакомкой, водитель Сомов невольно тормознул — женщина плакала горько-горько.
— Вам куда? Давайте довезу.
Женщина не отвечала, она мотала головой, она плакала, она была так одинока на ночной дороге...
...Через полгода Аня сменила фамилию на Сомову.

Метки:
baikalpress_id:  1 071