Дорога долгая, бесконечная, разная

Страсти-мордасти
— Алле... Надя? Здравствуй, это Марина. Я хотела спросить тебя про Люсю...
— Ой, Мариночка, — перебила бывшая однокурсница. — Как я рада тебя слышать! Приезжай ко мне сейчас, знать ничего не хочу про твою вечную занятость, прямо сейчас, идет?
— Идет, — уныло согласилась Марина, оделась и поплелась в ближайшую лавку за визитным тортиком.
Неделю назад Марина приехала в Иркутск, чтобы окончательно в Иркутск переехать, а точнее — вернуться.
— Ой ты какая! Прямо столичная штучка, — встретила Надя в своей обычной манере — преувеличенно радушно, преувеличенно восклицая, всплескивая руками.
А взгляд цепкий, прежний взгляд — настороженный, оценивающий. Впрочем, все как всегда. Ничегошеньки время с людьми не делает.
— Костя! — крикнула Надя в глубину комнаты, придав голосу подобие мелодичности (так оперные певцы распеваются на репетициях: а-а-а-а). — Костя! Посмотри, какая Мариночка красавица, вот даже время нашла навестить нас.
Костя — холеный гладкий мужик с сонными глазами, переодетый женой по случаю визита "любимой подруги" в новенькую футболку (даже крошечная булавка от ярлыка, незамеченная впопыхах, болтается на вороте). Футболка не по сезону, рукава коротки, Косте в прикиде "раскованного молодого человека" муторно, Косте бы что-нибудь старенькое, драненькое да на диван с газеткой, к телевизору, с пивком. Но дражайшая супруга рявкнула истерично, пришлось слушаться. Ну их, баб этих, лучше сделать по-ихнему, чтоб отвязалась. Впрочем, Марину Костя рад видеть, эта хоть не мелет языком что попало, не наставляет, не учит жизни, не иронизирует без повода, как эти Надькины бестолковые подруги.
Стол Надя накрыла неудобный — журнальный. Пришлось сидеть в три погибели в неудобных же, слишком глубоких креслах, так что колени чуть ли не стукались о подбородок. Выдержать эту пытку могла только сама хозяйка, следуя своим смутным представлениям о том, что "прилично".
Марина примостилась на краешке кресла.
— Хорошо тебе, вон какая худая, — не выдержала Надя, — ой, ты сейчас Люську бы видела — прямо слониха.
Марина недоверчиво и с недоумением подняла брови.
— Люську же ее Юрасик бросил, — тараторила закосевшая после третьей рюмки Надежда, — так Люся с горя давай жрать все подряд. Ее разнесло как корову, даже с работы поперли, — сообщала, наслаждаясь Марининой реакцией, Надя.
Костя, увидя наконец, что супружнице не до него, выскользнул из комнаты.
А Надя, подливая себе, увлеклась рассказом, вываливала на Марину новые и чудовищные подробности. И что жила Люся с Юрасиком, что гулял Юрасик так, что если ночевал дома раз в неделю, то хорошо, ни одной юбки не пропустит. А Люська (дура!) молчит с трагической миной, нет чтобы выпереть эту сволочь на все четыре стороны, нет, молчит! Надя и так и эдак, по-хорошему Люське объясняет: зачем тебе, Люська, этот поганец? Никакого проку, только нервы мотает. Еще и Анька, дочка Люськина, концерты закатывает. Люся еще чуть номер не выкинула — затеяла квартиру менять, потому что Юрасикова маманя из Усолья приехала, давай Люсе втирать, что им временно (временно, представляешь!) надо пожить раздельно, подумать. Люся, ни секунды не размышляя, кинулась варианты искать. Но тут, к счастью для Люси, Юрасик вовремя бабу с квартирой нашел, а Люся бы ничего и не знала, устроила размен, чтобы Юрасику жилплощадь для кобележа предоставить, только эта баба, она, видимо, была не в курсе Юрасиковых планов насчет Люськиного жилья. Баба явилась к Люсе домой качать права насчет Юрасика — чтобы Люся отвязалась от него, не висела камнем на шее, потому что у них любовь, а Люся только мешается и мешает всем жить красиво и счастливо. И вот пока баба несла эту ахинею, Люся, по-видимому, в одночасье сошла с ума. Потому что молча бабу выслушала, а когда она ушла, легла на кровать, и лежала так молча, наверное, неделю или две, и на работу не ходила, и с дочей не разговаривала. Вообще ни с кем! И с работы ее, конечно же, поперли. Вот такие страсти-мордасти.
— А телефон... — только и смогла вымолвить Марина.
— А телефон у нее за неуплату отключили! — с готовностью объяснила Надя и налила еще.
От выпитого Надю развезло, она уже и не замечала, что Маринина рюмка стоит нетронутой, что Марина вся закаменела будто.
— Тоже мне, герой-любовник — Юрасик! — горячилась пьяным возбуждением Надежда. — Тоже мне, надежда и опора! Вот Аркаша твой — вот это настоящий мужик!
— Аркаша умер... — через паузу произнесла Марина. — Полгода назад.
— Как же это? — силилась переварить услышанное Надя. — Как же это?
— Почечная недостаточность, — ответила Марина и начала прощаться.
Квартирный вопрос
Аркаша, Аркадий Львович, был первой и единственной Марининой любовью. Четвертый курс, весна, молодой вдовец-преподаватель с крошечной дочкой на руках. "Она его за муки полюбила". Марина влюбилась с первого взгляда и навсегда. Аркадий на пылкое чувство студентки отвечал как бы нехотя, как бы устало-меланхолически. Но в Москву все-таки с собой позвал. И Марина взвалила на себя заботы-проблемы с дочкой, с бытом — жили первое и, кстати, долгое время в аспирантской общаге, снимали углы. Потом, защитившись, Аркадий нашел золотую жилу — в пооткрывавшихся всевозможных коммерческих вузах. Был Аркаша толков, обаятелен, снисходителен и, что немаловажно, неконфликтен, умел, кстати, заводить нужные знакомства и не брал взяток. Дела пошли и пошли настолько, что даже была прикуплена комнатка в коммуналке, а потом и вторая, а далее и квартира, небольшая, но вполне, вполне...
И все бы хорошо и отлично. Только была одна беда, боль, ночами душившая Марину непоправимостью, обреченностью, безнадегой. Только-только они переехали в Москву, и Марина, розовея от новости, от восхитительной, потрясающей новости, сказала Аркаше, что она ждет ребенка. И Аркаша... вместо того чтобы... Марина навсегда запомнила выражение его лица, оно снилось ей в кошмарах, эти стальные глаза, этот взгляд, ставший чужим, незнакомым. И слова... Слова! Что он говорил! Боже! Что он нес! Что не вовремя, что надо подождать, что у них уже есть Вика, что Вика любит Марину как мать, а второй ребенок будет только мешать: и так далее, и так далее. Аркадий просил хорошо подумать. Он, конечно, не настаивает. Но будет лучше, если Марина примет верное, как ему кажется, единственное решение. И на следующий день Марина, оглушенная своей обидой, шла по улице, а навстречу парнишка-велосипедист, а Марина шла, задумавшись, и по сторонам не смотрела, поэтому ничего удивительного, что этот горе-велосипедист сшиб ее, а вечером началось кровотечение, и сделать ничего нельзя было. В больнице сказали, что, наверное, уж детей-то и не будет.
Пришел Аркаша с едой, с фруктами, соками, лекарствами. И пичкал ее заботливый Аркаша витаминами. Когда выписали — шагу не давал ступить, внимательный и предупредительный Аркаша. Марина была благодарна за все. Но... Но просыпаясь среди ночи, она с ужасом, цепляющим сердце холодными лапами, вспоминала то почти облегчение, с которым Аркаша встретил сообщение, что ребеночка не будет. Никогда не будет.
Но все проходит, раны рубцуются. Тем более что забот было! Вика пошла в школу, Вика пошла в музыкалку, Вика занялась бальными танцами. Вика, Вика, Вика. Хорошая. Способная. Вежливая. Всегда — спасибо, всегда — пожалуйста. Проблем — никаких. Проблемы появились у Марины, когда ей эта толкотня по дому с тряпкой, с поварешкой, с пылесосом встала во где! Аркаша был недоволен, но Марина пошла работать. На почту, за гроши. Но хоть что-то. А потом Вика (удачно, вполне удачно) вышла замуж, родился Славик. И Марина ушла с работы, потому что дети — Вика с мужем учились. Такая вот жизнь.
А потом Аркаша заболел. И когда стало понятно, что серьезно, сообщение это принял стойко и мужественно. Шок тогда пережила Марина. И еще один. В общем, письмо. Аркаша ей написал. И завещание. Полный бред. Оказывается, много лет (четыре) рядом с Аркадием существовала некая Ирина, лаборантка у них на кафедре. И она — стоп, стоп, стоп, как это Марина ничего не поняла, и перечитала... Так вот, у Ирины растет сын, его, Аркашин, ребенок. Ну, в общем, квартира пусть им, у Марины же в Иркутске родители, они помогут ей, а Ирочка — она сирота, какая-то тетка в Брянске пьющая с семьей. Аркаша Ирочке с ребенком снимал квартиру, но вот сейчас ситуация складывается таким образом... А потом даже пошутил, что москвичей испортил квартирный вопрос. Такая вот шутка.
Что потом делала Марина, в смысле, эти полгода в Москве, Марина, убей, не вспомнит. Не то чтобы провалы в памяти. Нет, она, пожалуй, ответила бы точно — когда, что, в какое время. Только зачем? Зачем она уцепилась за этот город, который выталкивал ее? Хлопотливая, озабоченная Вика, сообщение о папином ребенке принявшая хладнокровно, сообщила только спокойным тоном:
— Квартира — пожалуйста, но машину и гараж я забираю себе.
А Марины как будто бы и не было все годы рядом, словно прошла она уже тенью, воспоминанием зыбким, ненужным. И взгляд озабоченной Вики скользил мимо Марины, не цепляясь. А Марина внутренне словно тянулась за ним, тянулась, как плющ без опоры...
Только позднее, уже когда в Иркутск ехала, пришла спасительная мысль — в Иркутске живет Люся, Люся сильная, Люся в беде поможет.
Но сейчас Марина тряслась в переполненном трамвае и ехала к Люсе, которая сама попала в беду.
История про Алису Фрейндлих
Дверь долго не открывали, потом послышались тяжелые шаркающие шаги, в проеме показалась незнакомая женщина и сказала Люсиным голосом:
— Здравствуй, Марина.
"Этого не может быть", — подумала Марина и улыбнулась подруге жалкой улыбкой.
— Что, — почти с вызовом произнесла Люся, — сильно я изменилась?
Марина залепетала что-то, слова казались ей самой и лживыми, и фальшивыми.
Люся стояла перед ней в каком-то застиранном халате, огромная, неповоротливая, тусклые волосы стянуты резинкой. И печально было то, что вид ее не вызывал сочувствия, он вызывал брезгливость. От Люськи, как от чумной больной, хотелось бежать, не оглядываясь, не видеть, не слышать.
— Вот так все, — словно угадав Маринины мысли, усмехнулась Люся, — так все и разбежались.
И Марина посмотрела ей в глаза, а глаза Люсины от непролитых, словно стоящих в них мутной водицей, слез казались вылинявшими. Тогда заплакала Марина. Марина плакала над ушедшей юностью, оплакивала свои надежды, свою печаль. И Люся, мгновенно поняв сердечную тоску подруги, принялась сама утешать ее.
Говорили в тот вечер мало. Слишком устала Марина в тот вечер, уехала поздно, сил хватило только на вежливый пятиминутный разговор с родителями: будешь ужинать, спасибо, не хочется, и рухнула без сна.
Утром она опять ехала к Люсе. Марина шла, всматриваясь в беленькое меловое небо родного города, и чувствовала себя собакой, потерявшей хозяина.
— И правильно, что тебя Юрка бросил, — услышала Марина на лестничной площадке, — посмотри, какая ты стала безобразная!
На нетерпеливый Маринин звонок дверь открыла особа юная, нежная, удивительная, просто не верилось, что секунду назад это создание орало своей матери слова несправедливые, грубые!
— Ой, — воскликнула девушка, — тетя Мариночка! Здравствуйте!
— Здравствуй, Аня, — сухо произнесла Марина и прошла на кухню, где в том же застиранном халате сидела Люся, отвернувшись к окну, и по щекам ее текли слезы.
— Сильно я толстая, да? — вдруг спросила она подругу.
— Все правильно, — ответила Марина. — У меня в юности была одна поучительная история. Слушай. Мне очень нравилась актриса Алиса Фрейндлих. Я прямо зажигалась вся, когда слышала ее по радио или видела по телевизору. И вот Ленинградский театр Ленинского комсомола приезжает в Иркутск на гастроли, я, конечно, хожу на все спектакли, хлопаю там, в первом ряду, радуюсь и восхищаюсь. Алиса Бруновна ведь действительно гениальная актриса, она все может. И тут появляется возможность сходить в Дом актера на встречу с ней. О! Я бегу на рынок, покупаю там букет роз, а в Доме актера — бац, сообщают, что актриса нездорова и встреча будет не с ней, а с ее мужем, главным режиссером театра Игорем Владимировым. Что делать, осталась, слушаю, а в конце вечера (не пропадать же добру!) в толпе почитателей несу свой букетик Владимирову и хочу сказать: передайте, дескать, цветочки вашей гениальной жене. Только ничего я не успела сказать, потому что слова застряли в глотке. Замечу только, что в то лето я была хорошенькой и чрезвычайно пухленькой барышней. Эдакое пирожное с масляными розочками. Так вот, я протягиваю Владимирову свои розы, он цветы принимает, улыбается мне, и вдруг взгляд его от юного личика скользит дальше, извините, оценивающе, и делается такой сонный, рыбий, что ли. Меня, Люся, в ту секунду словно водой облили! Цветы Игорь Владимиров забрал и тотчас равнодушно оглянулся. А я стояла как оплеванная. Вот сто лет прошло, и Владимиров, царство ему небесное, умер, а я того стыда забыть не могу.
— И что ты сделала? — с надеждой спросила Люся.
— Как что? Похудела, чтобы уже никто на меня не смотрел сонным и равнодушным взглядом.
— А как? Похудела как? — Люсины глаза вдруг зажглись настроением.
Марина с облегчением засмеялась.
Следующие полгода подруги приходили в себя. Марина увела Люсю к специалистам. Люся посещала какие-то сеансы, потом увлеченно и творчески худела, относясь к процессу как к нудной и необходимой работе. А если тюкать в одно место, то и результаты появятся. И все понемногу пришло в норму. И Люсина дочка Анька перестала орать и огрызаться. Кстати, с ней никто не вел никаких бесед воспитательных, Марина первое время демонстративно Аньку не замечала, даже когда та повышала голос на мать. Анька, озадаченная таким поведением, в результате заткнулась.
В конце концов, ни одна жизнь не заканчивается мужским предательством. И жизнь — дорога долгая, бесконечная, разная. Она бесконечна, как надежда, она бесконечна — как вера. И любовь.

Метки:
baikalpress_id:  26 668