Женщина, что мужу-то сказать?

Зоя-Зося
Звали-то ее, конечно, Зоя. Но это имя ей всегда казалось каким-то до ужаса провинциальным. То ли дело звучное диковинное — Зося. Так немножко по-польски. Она даже намекала иногда туманно на свою какую-никакую, а частичку голубой "варшавянской" крови. Вот бы ее родители, жители небольшого городка на севере Байкала, удивились тому, как дочка распорядилась их генеалогическим древом. Но ни паспорт, где вписано было ненавистное незначительное имя, ни тем более рано постаревших своих стариков "гордая полячка" предъявлять никому не собиралась.
Стыд за неинтересных своих предков-родичей не помешал, однако, новоиспеченной Зосе выпросить деньжат у мамы с папой на покупку квартирки в Иркутске. Квартира так себе, дрянноватая, и район захолустный. Но у Зоси вкус, у Зоси нестандартное видение. У Зоси, в конце концов, воображение.
Это воображение помогло ей. Кто бы мог подумать, что из обычной однокомнатной хрущевки можно сотворить нечто. Все знакомые, когда первый раз попадали к ней в дом, сразу восклицали: "Это что?!" Зося скромно пожимала плечами, принимая комплименты как важное, но необязательное. "Главное, — говорила она, — это комфорт в душе". Но это не мешало ей вылизывать свою нарядную, как конфетная коробочка-бонбоньерка, квартирку.
Лариса
У Зоси в Иркутске еще жила сестра. Но они не особенно ладили. Нет, не ругались, конечно. Чего ругаться? Разница в возрасте. Это первое, Лариса старше ее на двенадцать лет, они знали друг друга мало. И интересов общих — ноль. Лариса, смешно сказать, на мясокомбинате работает. И муж ее там же. Они какие-то скучные, приземленные. А Зосе столько всего узнать хочется. И в основном про искусство.
Вокруг столько интересного! А люди? Художники? Когда Зося устроилась натурщицей, ей казалось, что картину создают они вдвоем с автором. Денег, правда, платили мало. Да и откуда деньги у творческого человека? Главное: идея, поиски, фантазия — в этом смысл и отгадка.
Зося сначала отказывалась от помощи сестры. Но Лариса, видя, что эта "малахольная" дойдет до ручки, раз в месяц забивала ей холодильник, полагая, что хватит. Но приходили художники, художники были голодны и за день-два подчистую подметали припасы. Лариса так и говорила: "Придут и сожрут все, а ты потом свой кофе дуешь с сухариками". Зося морщилась, но терпела.
Зося вообще терпеливая. Сколько она натерпелась от Радионова, когда он от жены ушел. Ведь это пьянство беспробудное и слезы пьяные, а потом так тяжело с похмелья страдал и охал. А Зося ведь никогда не попрекнет. А наоборот — и супу горячего, и чая, и за пивом сбегает. А он уставится в стенку и только стонет: "Бездарь я, бездарь". А Зося рядом — благоговейно смотрит и молчит. Вот все, казалось, было здорово и замечательно. А ведь бросил ее, подлец, бросил, когда аборт поздно было делать. И втихаря к жене смылся. В город Красноярск, что ли. На него что теперь — во всесоюзный розыск заявлять? Несерьезно это и как-то недостойно. Вот что ему, Радионову, еще надо было?
— Никаких абортов! — отрезала сестра Лариса.
Да какие аборты на таком сроке. Ребеночек, его Васей, Василием, назвали, хилый такой родился. Зося еще мудрила с книжками, как правильно кормить-воспитывать. А Лариса к тому времени тоже родила девчонку; молока, как Зосе стало казаться, у нее не стало, так что к Ларисе ездить туда-сюда в Ново-Ленино, чтобы покормить, конечно, трудно. Правильно, путь пацанчик пока у тетки: где один, там двое. Это Ларисе хорошо, ей вон какие декретные на комбинате выплатили. А Зося уже перед родами в библиотеку устроилась. Женщины, конечно, жалостливые, ни словом не попрекнули, но это так, поза одна, Зося так считает. Захотелось быть добренькими, пожалели бедную: "Одна с ребеночком".
В библиотеке Зося задыхалась и в прямом, и в переносном смысле. Эти старухи противные, всем по сто, сидят на этой грошовой зарплате, и все Блока вслух читают. Или Цветаеву. Эти семинары идиотские для пенсионеров. Приволокутся какие-нибудь старички-задохлики, эти старухи нарядятся перед ними и выделываются: "Ах, Цветаева, ах, Ахматова, ах, феномен русской поэзии! Ах, романтическая диалектика души!"
Гости приходили все реже. Кто-то взрослел-старел, кто-то возвращался к старым женам, таким удобным, как шлепанцы. Кто-то женился на юных красотках, чтобы со временем и их превратить в удобных старых жен. Зося чувствовала легкое покалывание в груди: разве легко прощать предательство поклонников! Но она была незлобива: ей казалось, что вокруг столько еще любопытного. Зося хотела слушать Цветаеву, но чтоб Цветаеву читали не восторженные старушки-библиотекарши подслеповатым старичкам с лицами, тронутыми красной склеротичной сеткой, а сильные, молодые, упругие голоса — одухотворенным молодым лицам. Ведь было же, было это совсем недавно!..
Вася
Васька рос и в школу пошел, Лариса властно распорядилась, чтобы вместе с ее дочкой в один класс.
— Тебе когда? Ты вон себе картошки сварить не можешь, а куда дите содержать, да еще уроки! Нет уж, пусть еще у нас поживет.
Иногда Зося все-таки оставляла сына, только замечала, что он тут же начинает скучать по Ларисиному, полному шума, крика дому, где какие-то приблудные кошки-собаки вперемешку с грязноватыми детскими игрушками. Лариса была неумолима и в ответ на робкое Зосино: "Пусть хоть каникулы со мной поживет", — отвечала категорично: "Чтобы на сухомятке? Вот лето придет — к бабушке с дедушкой отправим, хочешь — с детьми езжай!".
Вот Зося так и делала: морила себя целый месяц в этой тьмутаракани. Конечно, она мечтала, предвкушая целый месяц интенсивного общения с Васькой, но налетала толпа родственников — и мигом расхватывала малышей. За весь отпуск, может, день-два и проведешь с сыном, но уж больно он какой-то вежливый и предупредительный с ней, будто не мать, а тетка какая-то малознакомая.
Видя такое дело, родители Зоси подталкивали к ней малыша, будто извиняясь:
— Иди, Васечка, почитай маме книжку.
Ковбой "Мальборо"
Так, наверное, и было бы в то лето. Лариса собрала всю ораву детей, у нее к тому времени уже трое, да Вася, загрузила купе под завязку подарками многочисленной родне и, надавав строгих указаний Зоське, будто Зося сама примерно вот такого же возраста, на перроне даже всплакнула.
Уже на второй неделе затворничества ей стал мерещиться Иркутск, будто Лас-Вегас или Монте-Карло какой.
Дед подрабатывал бухгалтером в леспромхозе, какие-то бумажки ему понадобилось на участок доставить, а куда, если скрутило спину так, что ни подняться, ни разогнуться! Мать уже сама хотела, да Зося вызвалась на подмогу, тем более что машина — старый раздолбанный уазик — вот уже во дворе стоит. Зося чуть поморщилась, взбираясь на продырявленное сиденье в своих белых вельветовых брючках, но что поделать — на всех иномарок не напасешься.
Зато уж когда приехали... Все возвращались в лагерь как раз к ужину, когда машина с Зосей лихо развернулась на пятачке. Чья-то крепкая загорелая рука открыла дверцу машины, галантно подхватила Зосину ладошку, полыхнули синие глаза на загорелом, смеющемся белыми зубами лице.
— Ковбой! — ахнула Зося. — Ковбой "Мальборо"!
Конечно, ее не отпустили никуда в тот вечер, отправили шофера сказать родителям, что погостит Зося пару дней на природе. Конец недели, законный отдых. Какая-то там пауза в работе, вообще-то они стараются без выходных...
— Меня Пашей зовут, — представился смеющийся ковбой и повел знакомить с такими же "тридцатью тремя богатырями".
Эти два дня Зося была счастлива абсолютно. Все удовольствия, которых лишен человек, запертый в панельной коробке, были представлены ей, как королевне. И отпуск пролетел незаметно. А потом Зося даже телеграмму дала, чтоб без содержания еще пару недель: приврала что-то насчет болезни родственников. Сердце летело как на качелях! И туда-сюда! Потому что каждый вечер Паша после своей работы несся к ней, а она уже стояла на трассе, и ветер трепал ее легкие волосы...
Было решено, что все, это судьба, что в декабре он к ней, в Иркутск, чтоб не расставаться. Работа? Пустяки! Мужик всегда найдет себе занятие, чтобы достойно семью содержать. И Паша ласково смотрел на припавшего вдруг к нему Ваську...
Идиллия
...И был конец декабря. И Паша приехал к самому Новому году, и елку привез, и подарков кучу, даже где-то бороду белую раздобыл и шапку красную с отворотами, чтобы Васька визжал от счастья. И они поженились, и от самого загса Паша Зосю на руках нес до машины. И сразу шубку купил. И колечко, и другое. И много его еще.
Только в квартирке ее смеялся, говорил, что жить в такой — все равно что в дамской пудренице. Зося тогда чуть поморщилась и даже промолчала, когда он приволок большой раздвижной диван и кровать для Васи, которого забрали от Ларисы сразу же. А что же Лариса? Отдала беспрекословно. Они с мужем вообще на Пашу запали, и если раньше их к Зосе калачом не заманишь, то чуть-чуть выходной или праздник — все оравой, с ребятишками к ним или к себе ждут.
Зосю вся эта идиллия поначалу даже забавляла. А потом Зося даже не помнит, откуда появилось это глухое раздражение. Ну все же нормально. Работает. На стройке, правда. Бывает, и домой поздно, и в субботу, и в воскресенье — за любую халтуру берется. И деньги все в дом — ей в сумочку, семейным бюджетом жена должна распоряжаться. А Васька с ним как собачка ходит. Ему, Пашке, первому дневник тащит, пятерками хвастаться.
А эта идиотская затея — свой дом построить. Дом, дескать, должен на земле стоять, а человек по этой земле ходить. Чтобы сад-огород. Зося так поднимала глаза на него и чуть насмешливо: "Это что, мне прикажешь по грядкам ползать?"
Зося жила с этим Пашей, который совершенно ее не понимал, не понимал ее друзей-подруг. Женщин, правда, жалел. "Убогие они какие-то, подруги твои. Ведь не девочки уже — за тридцать далеко, а все эти ужимки девичьи, одежки подростковые, разговаривают, как будто в театре они. Жалко их ужасно".
А над Зосиными приятелями-мужчинами смеялся вообще чуть ли не в лицо. Особенно когда перестал их деньгами снабжать:
— Так я давал тебе, Вова (Миша, Дима, Петя), уже раз шесть, и ты ни разу не отдавал. Ты что, инвалид?
Скучно...
Скучно было Зосе. Конечно, он купил квартиру двухкомнатную, хотя говорил, что лучше бы без этих промежуточных вариантов — а сразу дом построить, но Зося эти кулацкие замашки с хозяйством...
Скучно! Потом Вася в армию пошел, Пашка все время на стройке да на стройке, работа-а, потом этот дом дурацкий, Зося туда даже и ехать не хотела. Чего заборы и доски разглядывать! Надоело!
Пашка потом и ночевать домой перестал приходить. Жестко сказал, что, если хочет семьи, пусть сама хоть шаг сделает. Лариса тогда приехала и обозвала дурой, застав у Зоси парочку ее бывших знакомых художников. Они с увлечением что-то Зосе рассказывали, а та, оживленная, такая юная, раскрасневшаяся, слушала и смеялась.
— Дура ты и есть дура, — тяжелым взглядом обвела Лариса компанию и хлопнула дверью.
А потом приехал старый седой Радионов и стал жить у Зоси, а потом вернулся из армии Вася, вежливо поздоровался-познакомился с отцом и ушел. Зося думала, что к Ларисе, но та только буркнула по телефону, что Васька живет у Паши. Зося сразу хотела поехать, а потом было некогда, потому что Радионов то уходил в запой, то выходил, у него обнаружилась такая куча болезней, что Зосины колечки и шубки стали понемногу исчезать в ломбарде, исчезать, исчезать, пока мало что осталось.
Приехала жена Радионова, такая полная женщина с одышкой, пришла к ним и сказала Радионову коротко: "Собирайся", — а тот засуетился, собрал монатки и, не прощаясь с Зосей, рванул за суровой чернобровой супругой.
Зося поплакала, но у нее же есть сын Васечка и, в конце концов, с Пашкой они не развелись...
Она долго искала адрес, написанный под диктовку сестры Ларисы, а когда увидела дом, ахнула, ноги подкосились.
Стоял замок темно-красного кирпича. И сад. И цветник. И вышла такая полная красивая бабенка, заметно беременная, и сказала, что Паша с сыном ушли на ферму, а вы присаживайтесь, что-то вы побледнели, может, компоту холодного или водички, да вы куда, женщина, что мужу-то сказать, кто приходил?

Метки:
baikalpress_id:  6 536