Эпизод по имени Тоня

В больнице
Из какого-то забытья память услужливо выхватила, вырвала цифры, Егоров трясущимися руками набрал телефонный номер, успел прохрипеть в трубку: "Плохо мне, Тоня!" — отодвинул щеколду дверного замка и тут же рухнул в прихожей.
Потом сознание возвращалось стонами, невыносимой болью в груди, висках, мелькали лица, незнакомые руки, белые халаты, остро пахло лекарством. Егоров силился что-то сказать, из груди вырывалось только бульканье — и молчание.
Очнулся Егоров уж в палате. Открыл глаза — потолок. Закрыл глаза. Тишина.
— Пить, — прошептал в эту минуту Егоров.
И тотчас белая гладкая рука подала воды.
— Тоня, — благодарно подумал Егоров и уснул.
Выздоравливал долго и тяжело, но страх боли, унижение бессилия уходили, когда Егоров видел склоненную над книжкой голову, тонкие светлые волосы, разделенные на пробор. Егоров научился подглядывать за ней сквозь зажмуренные глаза. Иногда прикидывался спящим, притворно постанывал, чтобы лишний раз почувствовать прохладу Тониной руки.
Маленькая машинистка
Лет двенадцать они не виделись. У Егорова своя интересная жизнь, и в той жизни Тоня была только эпизодом. Только маленькой машинисткой, которая взялась перепечатать егоровскую диссертацию. Было лето, немного дождливое. Была такая нужная Егорову пауза в полной цунами, тайфунов и смерчей семейной жизни. Егоров довыяснялся с женой чуть ли не до рукоприкладства — скандалили уже без поводов, а по инерции. Лиза (жена) обвинила (опять же по инерции) Егорова во всех смертных грехах. Егоров — тоже что-то такое ни к селу ни к городу вспомнил, Лиза, разрумянившись от своей правоты, гнева, обиды поехала передохнуть к родителям в Новосибирск, да что-то застряла. Егоров на мгновенном возвращении жены не настаивал. Вот и возникла долгожданная пауза.
Егоров вяло раз в неделю дозванивался в Новосибирск, преувеличенно строгим голосом разговаривал с сыном, Игорю тогда шел пятый год. Егоров был папашей бестолковым, бестолковой мамашей, кстати, и Лиза была, поэтому теща с тестем, видя, каким беспризорным растет Игорек, забрали мальчика как-то "на лето", да там он и остался. Лиза с Егоровым, формально занятые учебами (Лиза, заканчивая институт с хвостами, пересдачами, хроническими академами, Егоров — с трудом проталкиваемой диссертацией), по сыну вроде и скучали, но умом понимали, что родители из них никудышные.
Вот такая семья
Жили вместе, чтобы со вкусом побить посуду (Лиза), чтобы носиться перед важной встречей в поисках свежей рубашки (Егоров). На все вопли Егорова о том, что семья — это прежде всего устроенный быт, Лиза презрительно поводила красивыми бровями и предлагал Егорову самому этот быт и устраивать. Егоров топал ногами, кричал, а Лиза подходила вдруг к нему, обнимала нежно, шептала всякие глупости. Егоров обмякал, вроде оттаивал, и все опять по новой.
Вот наконец Лиза и уехала. Судя по затянувшейся паузе, что-то там в Новосибирске с ней происходило, но Егоров трусливо уходил от важных разговоров, как все мужики, выяснений не любил и боялся.
Да и жизнь его с отъездом супружницы вдруг обрела ясность и гармонию. Егоров даже достал из кладовки старый велосипед, привел его в чувство и стал гонять километр за километром. В доме стали появляться старые друзья-приятели, которых Лиза, девушка с амбициями, разогнала еще в самом начале их с Егоровым знакомства, разогнала, назвав бесперспективными. А сейчас Егоров строил какой-то гараж одному из старых своих друзей. Он таскал раствор, покрикивая на приятелей, чуть медленней, чем ему казалось, подававшим кирпичи, курил потом в тенечке или тянул тепловатое пиво из поллитровой банки.
Уж Лиза-то, конечно, узнав, что строит он этот гараж за спасибо, сразу бы прекратила эти субботники-воскресники. А Егоров именно в эти минуты, именно в это лето наслаждался жизнью. Что-то тронулось-двинулось даже в его научных занятиях. Пересмотрели темку, что-то одобрили. Эх, хороша жизнь!
Это даже не победа
Шел дождь, легкий, летний, по квартире Егорова гуляли веселые сквозняки, пахло мокрой листвой, и девушка, назвавшись Тоней и машинисткой, тоже вкусно пахла летним дождем. Егоров, чувствуя свою значительность, диктовал, важничал, строил позы.
Тоня, быстро пробегая пальцами по клавиатуре, чуть кивала в такт, изредка поглядывала на Егорова внимательными глазами. Егоров увлекался, ходил петухом, а в Тониных глазах вспыхивал интерес, восторг. Конечно, Тоня простушка. Но как мила, как мила...
Это и победой трудно назвать. Вот Лиза-то — да! За ней пришлось и поухаживать, и побегать. И цветы охапками, и мордобой с поклонниками. Лиза только похохатывала и капризничала. Красавица, одним словом. Грациозная, томная, взгляд холодный, оценивающий, было от чего голову потерять. Вот так нежно мурлычет (кис-кис!), а через секунду когти выпустит. Волосы, как черный атлас, по плечам. В голосе, в самом тембре его, что-то удивительно фальшивое. Но цепляла так, что Егоров и не видел этой фальши, не хотел видеть этого вранья ежесекундно, готовности врать, обманывать. А гонор! Егоров в магазинах, где Лизка гоняла бедных продавщиц, от стыда был готов выскочить на улицу. Но Лиза-то наслаждалась. Язвительно так: "милочка" да "барышня". Тоню даже в расчет не брали. Лето.
Потом лето кончилось
И Егоров, стыдясь почему-то, краснея и бледнея, объяснил Тоне, что жена приезжает через неделю ну и — сама понимаешь. Тоня коротко кивнула и ушла. А Егорову потом много лет вспоминались все стыдные подробности этого прощания, это быстрое, слишком быстрое движение Тониной руки к вешалке за зонтиком; опять шел дождь. И как она тихо затворила за собой дверь. Ни одного слова на прощание.
Зато уж Лиза! Приехала, не просто зашла в дом — ворвалась! Во все стороны полетели пакеты, оберточная бумага. Опять у Егорова исчезли чистые рубашки, а мойка плотно забилась грязной посудой. Опять стойкий запах духов и пригоревшего кофе, телевизор с утра до вечера и бестолковые вопросы.
— Егоров! А пошли к кому-нибудь в гости!
И они тащились в гости, появляясь без звонков, под вечер, когда нормальные люди — за уроки с детьми, за мелкие постирушки, за готовку ужинов на завтра. Они появлялись, нелепые и нарядные. Слишком много Лизиных духов, слишком много длинных ухоженных волос и слишком мало дорогого трикотажа на длинных-длинных Лизиных ногах. А хозяйки-жены, побросав своих чад с уроками, запахнувшись в старенькие халатики, поят Лизку и Егорова чаем, кофе, пивом, ликером, минералкой, водкой, квасом, вином и прочее, и прочее. А Егоров спит с открытыми глазами. А Лиза в центре внимания — со своим загаром и легким, легчайшим гримом. И эти хозяйки-жены-матери ненавидят эту Лизу, этого Егорова, себя. Ненавидят своих мужей за интерес к Лизиным ногам и декольте и за эту услужливую зажигалку к Лизиной сигарете (какие, в баню, сигареты, если в доме маленькие дети — из кухни табачище тянет прямо к ним в комнату, и дым стоит потом неделю, не выветривается). А Егоров, спиной чувствуя это хозяйкино облегчение, когда они наконец уходят, презирает себя, стыдится и Лизиных красот, и Лизиной банальности. А той невдомек. И опять вечером: "Куда мы пойдем?"
Болезнь одиночества
И они таскаются по гостям. И Егоров, как дурную болезнь, прячет свое одиночество. Ему эти взмахи Лизиных пальцев, Лизиных ресниц и прочей красоты в пе-чен-ках! Ему все это обрыдло!
Егоров забросил свой велик. Гараж приятеля. Впрочем, некогда: защита. Защитился с грехом пополам.
Потом поехали на природу по поводу этой самой защиты. Такая тягомотина с нужными (кому?) людьми. Лизка два дня в парикмахерской, будто прием в Букингемском дворце предстоит. Все "нужные" перепились, переругались. Егоров вообще скоренько отключился, дополз до своей машины: там и спал, пока комары не закусали. Потом слонялся по большому модному коттеджу, пока не набрел на свою дражайшую половину. Была Лиза неумеренно пьяна, в объятиях такого же неумеренного... Первое, что поразило тогда Егорова: "какая же она старая". Растекшаяся по щекам тушь, размазанная помада, несуразности в одежде и отсутствие кое-какой одежды. Зрелище было омерзительное. Еще более омерзительным был разговор его жены Лизы с этим Лизиным любовником, разговор носил характер давних отношений, отношений, сложившихся давным-давно. А Егоров думал только об одном, что знал же все он так же давно, но вид делал, не замечал. Почему же? От лени, от равнодушия, от брезгливости?
Лиза уехала
Егоров тянул еще год-полтора, а потом не выдержала сама Лиза, назвала его тюфяком и тряпкой и уехала. Они встречались пару раз — развод, алименты. Лиза по привычке устраивать кому-нибудь сцены еще звонила, а потом, видя полное егоровское равнодушие, иссякла, выдохлась. Потом сообщила с вызовом, что замуж выходит. На Егорова новость не произвела ожидаемого Лизой впечатления, и их разговоры прекратились. Вежливая теща позванивала изредка, говорили об Игорьке и о деньгах. Егоров отчитывался.
А потом Егоров жил спокойно и скучно. Сторонился людей, его сторонились. Но в общем, ровно — и грех жаловаться. Перемен не хотел, боялся их. Так бы жил и жил, да болезнь с ног на голову все перевернула.
— Какая у вас жена заботливая, — с завистью проворчал мужик, сосед по палате, глядя, как сноровисто спокойная Тоня ухаживает за Егоровым.
— Да, — счастливо улыбается Егоров.
Он уже все решил. Вот поправится, вот встанет на ноги, и надо, в конце концов, решать что-то. Совсем он, Егоров, в холостяках засиделся, а судьба сделала крюк и привела к нему Тоню.
— Меня выписывают завтра, — волнуясь, начал он. — Ты могла бы прийти вечером ко мне домой? Для важного разговора, — уточнил он.
— Хорошо, — коротко кивает Тоня, и Егоров начинает ждать.
А я замужем
А потом проходит день, и другой, и приходит Тоня, и Егоров сбивчиво долго-долго начинает путаться в словах, в объяснениях. И смотрит умоляюще на нее, опять объясняет настойчиво.
— Ты выйдешь за меня замуж, — наконец твердо говорит он. И смотрит с нежностью, с благодарностью, с надеждой. Тоня смотрит на него долго, улыбается спокойно.
— Так я ведь замужем, Леонид Борисович, и сыночек у меня растет, в школу на будущий год. Пойду я.
Тоня встает. Егоров подает ей плащ. Она еще смотрит на него спокойно и ласково и тихо закрывает дверь.
Егоров стоит у окна и смотрит, как выходит она из подъезда, идет по двору, а к ней — мужчина с мальчиком, и они втроем стоят так секунду, а потом, взявшись за руки, уходят.

Метки:
baikalpress_id:  27 374