Пятка ахиллесова

Дети — это ахиллесова пята любой матери. Напоминаю тем, кто забыл. Давным-давно одна греческая морская нимфа Фетида, зная о страшной судьбе своего сына Ахиллеса, попыталась защитить его и для этого при рождении погрузила в воды реки Стикса, это сделало его неуязвимым, за исключением пятки, за которую она его держала. Вот в эту пятку один умелец и метнул ему стрелу. Теперь вспомнили?

Я могу сколько угодно пренебрежительно относиться ко всем напастям, которые случаются лично со мной, но, когда идет речь о детях, я становлюсь беспомощной курицей. И меня можно брать голыми руками.
Уже в первом классе учительница объявила, что моих детей (а они близнецы, разница десять минут, Вася старший) нужно переводить в спецшколу, потому что они несобранные и отстают по чистописанию.
И тут в нашем доме появилась Мариночка. Мариночка — преподаватель русского и логопед по совместительству. Она быстро научила Ваську считалочке про клептоманов Кар-р-рла и Клар-р-ру, исправило Аньке все шипящие, и уже к началу последней четверти угроза остаться на второй год не висела в нашем доме ожиданием чего-то неповторимого.
Мариночка занималась с нашими детьми ежедневно, от денег за труды отказывалась, чувствовалось, что это ей не в тягость, а в радость. Мы с мужем на Мариночку только что не молились. Правда, когда проблема перевода детей во вспомогательную школу испарилась, муж, приходя с работы, хмурился, ежевечерне заставая усердную репетиторшу, но я шепотом на ухо говорила ему на кухне: "Пусть занимается, детям же лучше, она же специалист".
Уверенность моя в Мариночкином профессионализме подкреплялась еще и тем, что она постоянно была занята с отстающими учениками. "Вытягивала" — она так говорила. "Это я его вытащила", — сообщала Мариночка о каком-нибудь отличнике, победившем на очередной олимпиаде. И рассказывала какую-нибудь жуткую историю, в которой, конечно же, фигурировали равнодушные или легкомысленные родители, которые своего ребенка "почти упустили". Эти рассказы действовали на меня хлеще любого фильма ужасов. Тем более что у Мариночки еще была куча знакомых "узких специалистов", и она устраивала нам всевозможные внеочередные консультации у врачей, психологов, педагогов. Их, конечно, нужно было благодарить. Муж ворчал, доставая с трудом добытую бутылку армянского коньяка или коробку бабаевского шоколада. Зачем это добро отдавать посторонним людям, когда дети абсолютно нормальные и здоровые, а все это можно преспокойно выпить и съесть самим. Но Мариночка читала короткую лекцию, и муж замолкал.
В общем, пока рядом была Мариночка, счастье и покой нашего дома были в надежных и крепких руках.
И пусть мои институтские подруги брезгливо морщились от крепкого запаха Мариночкиных духов, тут надо сказать, что в некоторых вещах она, как бы это сказать помягче, перебарщивала. Ну, духи там, у меня от запаха терпкого паленого "Пуазона" потом целый день голова трещала. Моя свекровь, дама устойчивых вкусов и традиций, скептично поджимала губы, завидев оранжевую химочку Марины. А мужнины приятели с гоготом обсуждали коротюсенькие девичьи юбочки учительницы и ее, скажем, не совсем педагогическое декольте. Я на корню пресекала все попытки обсуждения внешности своей благодетельницы, кидалась за нее в бой, как Маресьев, утверждая, что у Мариночки индивидуальность и рывок от рутины.
Впрочем, Мариночка и не нуждалась в моей защите, она удивительно спокойно и естественно принимала любую обстановку, любую компанию, любых собеседников. Она просто заходила и садилась как дома. И у меня вроде не было поводов упрекнуть ее в бесцеремонности. Она заявляла: "Я приду в десять, помогу со столом, а сядем мы в одиннадцать", — не спрашивая нас насчет наших планов по поводу Нового года.
Мой муж пытался анализировать: просто она долго жила в общаге, у нее нет понятия своего дома и своей семьи. Мариночка поведала нам печальную повесть своего разлада с матерью, ее нелюбовь к ней и предпочтение младшего, от второго брака, ребенка. Я чувствовала вину, мне становилось неловко за свое беззаботное детство, за достаток, за внимание и нежную заботу многочисленных родственников.
Мариночка просила термос (заварить траву, приготовить топленое молоко), и роскошный японский термос, подарок свекрови, бесследно исчезал. Мне неловко было спрашивать, ведь траву эту заваривали для нашей семьи, и я отбивала ноги по барахолкам, ища точно такой же на замену.
Я хорошо знала, когда у Мариночки заканчивается шампунь или стиральный порошок, когда нужно нести ее сапоги в ремонт, ведь времени стоять в очереди катастрофически не хватает, потому что все-все-все время уходит на Помощь людям, вот именно так — Помощь с большой буквы.
Мариночка ходила на собрания, готовила ужин, если мы с мужем задерживались на работе. Она стала таким необходимым членом нашей семьи. И у нее всегда был ответ на все вопросы.
Так что, когда мы, поколебавшись немного, решили с мужем заняться челночным бизнесом, вопроса — как же дети? — не стояло. Мы, возвращаясь из поездок, находили чистых опрятных детей, хорошие оценки у них в дневниках и горячие пироги на столе. Даже свекровь, уже на что скептик из скептиков, и то сменила гнев на милость и уже, казалось, не замечала ярковатого Мариночкиного макияжа и ее обтягивающих пышные формы брюк-резинок.
Мы с мужем, как и все в нашей стране, уставшие жить от аванса до получки, поверили, что челноками можно заработать приличные деньги. Мы, в силу молодости, тягали эти тюки с тряпками, экономя на носильщиках и хороших гостиницах, привыкли забывать о болячках и временных неудобствах, вкалывали и вкалывали.
Зато если уж выдавалось свободное время — тогда счастье. Стол ломился. Мариночка порхала из кухни в детскую, четко отслеживая, когда детям нужно делать уроки, когда пить молоко, когда ложиться спать. Правда, Анька иногда тянула: "Мама, а почему ты тортик никогда не постряпаешь?" "Так некогда же, дочка", — отвечала я, отрываясь от звонков, подсчетов-калькуляций и распаковки товара. "А вот тетя Марина всегда находят время для нас", — укоряла родная дочь.
Я оправдывалась и еще пуще кидалась благодарить Мариночку.
Надо же, вот все время на нас да на нас, некогда даже личную жизнь устроить. У нее, конечно, появлялись кавалеры, но ничего постоянного. Может, их не привлекал шебутной дом Мариночки, у нее там постоянно толклись "облагодетельствованные", и она любила посидеть с родителями "вытащенных" детей. Ей нравились застолья, длинные витиеватые тосты в свою честь. Она так искренне верила словам о своем подвижничестве, что от волнения даже уходила всплакнуть в ванную, я кидалась за ней, тоже взволнованная причастностью к настоящему педагогическому подвигу.
Летом мы все вместе ездили на Байкал.
Была у Мариночки, правда, одна слабость — если попадался холостякующий объект, Мариночка делала стойку, наводила еще больше голубого перламутра на веки и шла в атаку. Муж в таких случаях посмеивался, а я горячо вставала на защиту одиноких несчастных учительниц, которые жизнь отдают проблемным детям, когда их неблагодарные родители... и т.д.
Она ведь была такая несчастная и беззащитная. Помню, как однажды уже за полночь она прибежала к нам рыдающая: ее поклонники что-то не поделили и устроили драку прямо у нее в квартире. Мы с мужем понеслись в ночь разнимать распоясывавшихся нахалов, а застали их посреди раскуроченной мебели мирно выпивающими на кухне. Увидев нас, они, посмеиваясь, прихватили свои бутылки и отправились восвояси. В дверях, правда, один обернулся и хитро подмигнул моему мужу. Я мыла, чистила, выносила битую посуду. Муж успокаивал рыдающую Мариночку. В общем, все утряслось.
Я жила абсолютно гармоничной жизнью. Конечно, работа отнимала все силы. Вот даже с бывшими однокурсниками встретиться удавалось все реже и реже. Но, помню, однажды была годовщина нашей свадьбы, и старые друзья все-таки пришли. Я три дня пекла пироги, варила холодец, лепила с детьми пельмени. В разгар веселья, уже и "горько" кричали раз десять, я пошла на кухню проверить мясо в духовке, за мной из-за стола вышел Гена Яшин, они с мужем дружат еще со школы. Яшин забрал у меня из рук противень и вдруг спрашивает: "А чего ты эту приживалку позвала? Слышишь, гогочет как, у-у, змея". Я опешила: "Что ты, Яшин, что ты?" — из комнаты среди общего хора голосов действительно выделялся громковатый смех Мариночки. Я уложила мясо на блюдо и понесла его к гостям, Яшин ненадолго остался на кухне, курил, наверное, а потом, когда гости уже раскладывали горячие отбивные по тарелкам, появился в дверном проеме, тяжелым взглядом обвел гостей, я еще подумала, что вот, перебрал, и надо бы ему горячего чая, но он рявкнул на меня: "Сиди, блаженная", — и уперся исподлобья на Мариночку: "Ну что, нравится тебе в этом доме?" Мариночка подняла глаза. Наступила какая-то жуткая тишина, все даже жевать перестали. Мариночка немигающим взглядом смотрела на Яшина. Тот качнулся в сторону моего мужа: "Что же и ты, балбес, прикидываешься? Или в самом деле ничего не понимаешь?" Сцена была безобразная. Все вскочили, давай уводить Яшина, успокаивать Мариночку, которая принялась всхлипывать.
А я со всей отчетливостью поняла, что Яшин не был пьян, что происходит что-то, чему я не могу дать объяснение. В мозгу всплывало лицо моего мужа, который на секунду отвел глаза, когда Яшин к нему обратился. На секунду! На мое сердце будто легла большая холодная лягушка.
Вот с тех пор я начала понимать, что в моей жизни что-то не так. Нет-нет, с детьми, слава богу, все было в порядке. Анька после девятого поступила в техникум, Васька прилично учился, выбирал институт. В Китай, правда, я гоняла одна — так было выгоднее. Мы купили машину, поменяли квартиру на большую. Все здоровы. Что еще надо?
Но появилась какая-то тревога. Я по гороскопу Рыбы, поэтому моя интуиция всегда предвосхищает события.
Реже стала приходить свекровь. Не сказать, что раньше мы были прямо закадычными подругами, но наши отношения казались мне ровно-доброжелательными. Я принимала мать моего мужа как необходимую составляющую своего семейного организма, никогда не задумываясь, люблю я ее или нет. Это, наверное, как Родина: нравится — не нравится, вот она такая, и все. Свекровь в первые годы нашего брака пробовала меня воспитывать. Поскольку у меня растет сын, я понимаю, что такое отношение к невестке неизбежно. Тогда мы с мужем мягко и недвусмысленно дали понять, что все советы мы выслушаем, но жить попытаемся все же сами. У свекрови потрясающее чувство юмора, и она беззлобно дразнила меня, копируя упрямую манеру "я сама" первых лет моего замужества. Были у нас минуты если не охлаждения, то такого внешнего равнодушия. Были времена пронзительной нежности и благодарности. Когда умерли мои родители, свекровь, отнюдь не претендуя на роль второй мамы, как-то сумела незаменимым образом оградить меня от чувства сиротства и неприятности, неизбежного, когда теряешь родителей. Она многому научила меня, я не говорю о таких вещах, как готовка, ведение хозяйства и прочее: здесь, я считаю, женщина преуспеет и сама — было бы желание. Я говорю о главном: она научила меня смеяться над неурядицами. Я никогда не видела ее теряющей голову из-за поломки стиральной машины или украденной в гардеробе поликлиники шубы (а было и такое). Неприятные события она не укрупняла излишними переживаниями. У нее была потрясающая мужественная поговорка: "Оставь слезы для более важного случая". В общем, золотая свекровь. И тут эта золотая свекровь как-то без видимых причин перестает со мной общаться. Нет, она звонит, даже приходит ненадолго, но всегда или спешит, или плохо себя чувствует. Или то и другое вместе. Ерунда какая-то.
Как-то встречаю свою бывшую соседку по дому. То да се, какие новости, а потом, уже прощаясь, она спрашивает: "А эта благодетельница все еще ошивается у вас?" Я говорю: "Ты о ком?" И моя соседка, интеллигентная женщина средних лет, говорит: "Да о рыжей этой, сучке ободранной". Я заливаюсь краской и начинаю сбивчиво и горячо защищать Мариночку. Бывшая соседка смотрит на меня как на тяжелобольную, вздыхает и уходит. Вот такая прелюдия.
А потом я вернулась из поездки на один день раньше. Быстро затарилась, у приятелей оказалось место в машине, и я рванула с ними, готовя сюрприз домашним. А сюрприз-то был приготовлен мне.
Я открыла дверь своим ключом и нагруженная овощами-фруктами-деликатесами трудового Китая на цыпочках прошла в квартиру. Слава богу, что хоть дети были у бабушки.
Ну, подробности опустим. В комедиях про незадачливых жен каждый видел, как смотрится сконфуженный муж и как — лучшая подруга в твоей лучшей шелковой сорочке. Меня, сознаюсь, тогда больше всего поразило, как спокойно все воспринимала Мариночка. Если не ошибаюсь, она даже мурлыкала песенку, когда собирала вещи.
Дальше неинтересно. Я помню, болела долго и нудно, свекровь в больницу приносила бульон и апельсины. Дети навещали каждый день. Муж... А, не хочу про мужа. Нет, он тоже приходил, оставлял передачи у медсестер — и бегом. Я его однажды видела из окон — бегом, чуть ли не под колеса троллейбуса.
Я выздоровела. Прошло пять лет. Никогда за все эти годы я не задала мужу ни одного вопроса про ту ночь. Сначала было жить просто страшно. Страх наваливался ночной промозглой бездной, я поняла, что вот с этим чувством одиночества прядется жить дальше. Я много передумала, я спрашивала себя, у меня не было ни одного ответа. А потом поняла, что с этим надо жить. Надо смириться и жить, просто жить. А муж? Мужчины, они, наверное, как дети. А дети — у любой женщины — это ее ахиллесова пята. Ахиллес забыл, разгоряченный в бою, что он уязвим. Но я теперь умная. И я не собираюсь швырять свою такую прекрасную, такую единственную, такую мою жизнь кому-то под ноги. И защитить свою семью я сумею. Сама.

Метки:
baikalpress_id:  26 011