Алешкина любовь

Бенефисы и моноспектакли
Мать у Женечки была артисткой. Не в том смысле, что выступала в театре, нет, сценой служило пространство их крошечной двухкомнатной хрущевки. Там и проходили спектакли — и никаких тебе комедий, а в основном драмы и трагедии. И все на свете Сары Бернар и Аллы Демидовы могли бы сложить свой инвентарь в виде коробок грима и кое-какого реквизита из вееров и шляп с перьями и, стеная, свалить в какой-нибудь заштатный Дом культуры, если таковые еще остались.
Зоя Петровна была артисткой по вдохновению, по состоянию ее мятежного духа и по зову тоскующей души. Отсидев положенное в занюханной парикмахерской, где Зоя Петровна трудилась маникюршей, Зоя Петровна неслась домой, чтобы выдать там свой бенефис, свою лебединую песню, свой моноспектакль. А зрителями были Женечка и бедный Женечкин папа, Виктор Семенович.
Одно время Зоя Петровна пробовала проводить свои авторские концерты непосредственно на рабочем месте. Но заведующей парикмахерской заломы рук маникюрши не пришлись по сердцу, и она пригрозила увольнением.
Из собственной квартиры Зою Петровну никто увольнять не пробовал, не пытался, поэтому все чудеса сценического искусства она демонстрировала дома.
И кто бы, интересно, вякнул, когда Зоя Петровна изображала непонятую, неуслышанную, тонкую и возвышенную? Кто? Может быть, муж — Виктор Семенович? Ага, вот бы посмотреть. Виктор Семенович, как бы помягче, мужчина не конфликтный. Что он может? Он может бледнеть, краснеть, капать валериановые капли в стакан и шептать испуганно:
— Зоечка, ну что ты? Зоечка, выпей вот водички... выпей вот лекарства...
Если вдруг случайно оказывался рядом какой-нибудь недогадливый или, наоборот, догадливый шибко и предлагал вызвать скорую, то Зоя Петровна вдруг неожиданно быстро приходила в себя, хотя и лепетала слабым голосом:
— Что вы, что вы, мне уже лучше...
Причиной для нервических срывов Зое Петровне могло служить что угодно: угвазданное во время дворовой игры в сыщиков-разбойников Женькино платье, отсутствие в данный момент в доме какого-нибудь остро нужного продукта (будь то перец душистый горошком или стиральный порошок для чистошерстяных вещей). Зою Петровну до слез мог довести невинный дождик за окном или Женькина тройка по алгебре. А уж клиентки — настоящие хамки и неряхи, "у которых руки как у прачки, а сами думают, что они королевны". В этом смысле королевна была одна — Зоя Петровна, а другие — просто набор обслуги, завистливой, грубой и нечуткой.
Что уж там, на заре уходящей в зыбкий туман юности приключилось с Зоей Петровной. Какая уж там обида непрощенная терзала сердце этой несуразной женщины, уже никто и никогда не узнает, но жизнь родной дочери Женечки Зоя Петровна умудрилась превратить в ад.
Допросы с пристрастием
Вот ладно бы она выступала и выступала перед своим мужем, может, нравится мужику такой адреналин чувствовать, перед которым прыжки с парашютом — просто возня в детской песочнице. Так ведь Женечка с раннего детства смотрела эти ненужные ей картинки не выплаканных все никак материнских слез, и привыкнуть к этому нельзя. И каждый раз Женечка испуганно забивалась в угол, слыша, по нарастающей, хорошо темперированный вой, прерываемый, где нужно, всхлипами и стонами.
Домой к себе Женя подруг не приглашала — мало ли что на маманю найдет? Вдруг ей втемяшится в голову провести детский утренник на тему "А помэрла ли все-таки панночка?". Короче, к себе не звала и к другим не ходила — во избежание вопросов. Поэтому — очень много кружков-студий и разнообразной внешкольной нагрузки. Лучше стенгазету выпускать чуть не каждую неделю, чем дома...
Поэтому ничего удивительного, что училась хорошо и поступила в универ на ничего не значащий филфак, чтобы потом, в процессе, так сказать, определиться — чем все-таки стоит в жизни заняться. Но раздумывать на эту тему долго не пришлось — потому что занятия нашлись почти сразу и, разумеется, на всю жизнь. У Женечки, девятнадцати лет от роду, мамаши, родился сынок Алеша. И это несмотря на то, что требовалось от Женечки что-то совсем другое, если не сказать противоположное.
Зоя Петровна, когда узнала новости, сразу предложила "прекратить эту историю". Так и выразилась. Имелось в виду — медикаментозно. А Женечка вдруг обнаружила совсем даже не свойственную ей строптивость — и ответила тихо, но твердо: "Нет".
Тогда Зоя Петровна, всласть, конечно, навоевавшись с "упрямой идиоткой", сменила и тактику, и стратегию. Она выяснила у болтливых Женечкиных однокурсниц имена двух-трех предполагаемых виновников "этого кошмара" и, не долго думая, понеслась учинять допросы с пристрастием. Испуганные кандидаты в отцы раскололись сразу и выдали имя главного злодея.
Им оказался юный Рома, который, собственно, и сам был не в курсе, насколько далеко зашли его разговоры о жизни с милой Женечкой на лоне природы дачного или какого-то садоводства "Ерши", где у Роминых родителей имелся домик, который сам Рома пышно именовал "ранчо".
Рома краснел-бледнел, лил юношеские слезы раскаяния, рядом топтались ошарашенные родители, но Зоя Петровна исполнила два-три своих коронных номера, и родители Ромы дали свое покорное благословение.
Вот так Женечка вышла замуж. Жили они — Женя, Рома и родившийся вскоре Алеша — в квартире меланхоличной Роминой бабушки. Вселение новых жильцов бабуля приняла с философским равнодушием. Она просто перенесла часть своих монаток в одну комнату, оставив молодой семье комнату, впрочем, посветлей и пошире. Но привычек, выкованных годами вдовьего одиночества, совсем даже не оставила — курила папиросы "Беломорканал", стряхивая пепел где ни попадя — вплоть до мисок с остатками недоеденной Алешей манной каши; плескалась в ванной подолгу, а то и весь вечер, игнорируя робкие просьбы Женечки насчет того, что она хотела бы быстренько искупать малыша. Бабуля просто с недоумением смотрела на странную девочку, вдруг поселившуюся у нее, да вдобавок ко всему еще и с другим младенцем.
Вот такой был странный дом. Но спустя много лет Женечка признается, что время, проведенное там, было счастливейшим в непростой Женечкиной жизни.
Слова, слова, слова...
Буквально через полгода, как родился Алеша, его папаня, юный Рома, вспомнил, что брак ему был навязан и шел он в него практически под пытками, а свободное Ромино волеизъявление было проигнорировано. Поэтому, поиграв чуток в маму-папу, Рома свалил быстренько уже к своим маме-папе, благо что был он сынок единственный и любимый. Родители Ромины отнеслись с пониманием, тем более что Зоя Петровна вдруг напрочь потеряла всякий интерес к перипетиям несложившейся семейной жизни дочери и на горизонте больше не маячила.
А Женечка зажила абсолютно свободно в комнате абсолютно посторонней ей женщины и абсолютно без средств к существованию.
Какими уж словами-снами-грезами успокоили себя Виктор Семенович и Зоя Петровна? А какими — Рома? Милый мальчик, отличник и стипендиат, аккуратный, в очках и с трогательной привычкой интеллигентно эти очки поправлять на переносице длинными пальцами с розовыми детскими ноготками. А ведь бабуля, в квартиру которой вселилась Женечка, тоже ведь чья-то родственница? Она ведь была матерью Роминого папы? И что? И мало ли что когда-то эта старая женщина, ушедшая в свои воспоминания, сидела когда-то, а на коленях ее — Ромин отец, младенцем...
Рома ведь сам объяснил, что после смерти дедушки — а было это еще до Роминого рождения — она предпочла жить одна и от помощи отказывалась, так и говорила: "Мне ничего не нужно". Да мало ли кто что говорит?
Но Женечка, несмотря на свой неоконченный первый курс, все-таки выкручивалась как могла. Сейчас и не упомнить всех ее занятий, которые приносили бы хоть маленькую копеечку: и дворником она была, и подъезды мыла, и нянечкой — в яслях, чтобы Алеша на глазах.
А потом пришлось опять уезжать к несравненной Зое Петровне, то бишь родной матери с отцом, потому что бабуля умерла, приехали отводящие в сторону глаза Ромины папа с мамой, объяснили Женечке, что у нее никаких прав на жительство в этой квартире нет и совесть иметь все-таки надо. На внука, пятилетнего Алешу, они старались не смотреть, хотя он болтался все время рядом, с любопытством разглядывая незнакомых дяденьку и тетеньку.
Женечка, по просьбе законных наследничков, с квартирки, разумеется, съехала, отплакав положенное на поминках бабули.
Другая история
А дальше уже совсем другая история, потому что... Потому что, когда неожиданно для всех Женечка появилась на пороге родного дома с сыном своим Алешей, реакция была неадекватной. Женечка приготовилась к исполнению мамой ее греческих трагедий, но начался водевиль.
В общем, Виктор Семенович, Женечкин папа, трус и подкаблучник, заглядывающий в глаза своей артистически настроенной супруге, завел себе на старости лет — так выразилась Зоя Петровна — "пассию", мало того что завел — еще и собрался и ушел. И серьезно собрался — в том смысле, что вывез добра, "нажитого непосильным трудом" (опять же по словам Зои Петровны), аж два грузовика. И случилось все это безобразие и подлость тотчас же после возвращения домой Женечки с Алешей.
И пока ничего не подозревающая Зоя Петровна входила в образ царственной особы, принимающей откуда ни возьмись упавших ей на голову бедных родственников, муж ее подсуетился под шумок насчет транспорта грузового.
И Женечка открыла рот от непомерного удивления, собственно, вслед за ней это мимическое движение повторила и Зоя Петровна, потому что вместо забитого, с бегающими глазами Виктора Семеновича перед ними предстал уже "старый муж, грозный муж". И никаким старым он, кстати, и не был, а, наоборот, приосанился, помолодел несказанно, плечи расправил, и глаза его полыхали огнем страсти. Страсти, значит, новой и к новой, во всех отношениях, особе, а взгляд, устремленный на Зою Петровну, выражал нескрываемые брезгливость и раздражение.
А на дочку Женечку и внука Алешу никто тогда никакого внимания не обращал.
Женечка с ужасом приготовилась к сериалу, перед которым померкнут бразильские Хуаниты и доны Педры, но Зоя Петровна, побледнев лицом, ушла в комнату, бывшую когда-то спальней, заперлась там на неделю, и вышла оттуда спустя эту неделю старухой с выцветшими глазами и волосами, паклей спускавшимися вдоль впалых щек.
Внука, несмотря на все старания дочери, Зоя Петровна полюбить так и не смогла, а, может, просто не умела. Она подходила к мальчику, неуверенно гладила его по голове и скрывалась привычно в своей комнате. Алеша облегченно переводил дух, когда за бабушкой наконец-то закрывалась дверь.
Мир без тебя — пустыня
А потом Женечка влюбилась, вусмерть. Парень был командирован в Иркутск из Питера, подошел к Женечке насчет главпочтамта прямо на улице имени Карла Маркса, а Женечка бестолково объясняла, как пройти, а Игорь все не понимал, тогда Женечка, невзирая на занятость и планы, довела этого гостя столицы Восточной Сибири прямо к дверям нужного учреждения, он там толкался, а Женечка, к счастью своему или несчастью, подвернула каблук, и, пока ковыляла вот таким подранком, Игорь ее догнал и практически на себе доволок до ближайшего пункта, где этот каблук ей наскоро присобачили. Туфли, кстати, пришлось все-таки выкинуть, потому что сломался супинатор и ни одна мастерская чинить обувку не бралась. А жаль, хорошие были туфельки...
В общем, начался роман. Нам и не снилось. И Женечка сплясала свой танец фламенко, танец фанданчо, танец любви-смерти. И одиночества. Потому что он там, далеко, а она здесь, одна. "И мир без тебя, — как сказал Наполеон Жозефине, — пустыня".
А теперь самое главное — это тянулось десять лет. "Десять лет ожиданий и криков, все мои бессонные ночи" — это уже поэт. Женщина-поэт.
Женечка любила и ждала. Бог знает, чего ждут, исступленно ждут любящие женатых мужиков. Какого такого разрешения, они бьются в этих узлах полулживых обещаний и намеков. Куда ее, бедную Женю, относило? Какой волной космического эксперимента? Она билась в удавке своей горькой любви, а петля только туже и туже захлестывала белую шейку.
А при этом — Алеша, а при этом — Зоя Петровна.
Игорь звонил, Игорь писал, Игорь даже прилетал пару раз в Иркутск, и она к нему — в Питер, стремительной ласточкой. А еще Игорь умел молчать месяцами, а когда она, трясясь от стыда, от сознания своей навязчивой ненужности, набирала заветный телефон, умел так сказать разочарованно: "А, это ты..." В то время как тот же Игорь мчался к ней через всю страну — поездами, самолетами...
Она ждала. И жила его жизнью, его детьми, его работой, сложными (ах!) сложностями с женой. И жила, и переживала. И когда пил — переживала, и романил-флиртовал с другими, не с ней, — переживала. Любила.
Путь домой
А потом его бросила жена. И он дико по этому поводу страдал, а Женечка его утешала и скорбела с ним вместе, слезы эти (через всю страну!) вытирала своей тонкой прохладной рукой, и сердце ее, горячее Женечкино сердце, билось в унисон с его, плачущим.
Когда он сказал: "Приезжай", она поехала сразу. И сразу же поняла, что нужно — уезжать. Что не нужна ему никакая Женечка со своими танцами-фанданчо, со своими подвигами во имя любви. Что она у него — каприз и прихоть. Как после сгущенки хочется вдруг солененького огурчика. Или наоборот. Но обязательно — из еды.
Там же, в Питере, прожив всего пару месяцев, она поняла, что герой ее сказок скуп, если не сказать, жаден, подозрителен, если не сказать — мнителен. И насчет выпить — стало ясно. И — монологи, монологи, монологи про свое одиночество, про свое просто космическое одиночество...
Все правильно, все правильно. Но Женечка однажды все это слышала, совсем от другого человека...
...Конец декабря, скоро Новый год. А Новый год — праздник все-таки семейный, и Женечка бежит за билетом, уже с вокзала звонит Игорю и просит за что-то прощения, и в его голосе, голосе Игоря, такое наконец облегчение, но это совсем уже не важно, а важно, что Женечка в нетерпении отбивает сыну телеграмму: "Алеша, дорогой мой Алеша...".
Поезд подходит к перрону, Женечка всматривается в лица встречающих, тревожась — где? Не простил...
Но сын уже бежит навстречу, худой, нескладный подросток, видит ее наконец, и смеется, и прячет застенчиво свою улыбку, и неумело ее целует, а Женька висит на нем, обнимает, плачет... Алешка мой!
А вокруг — поезда, а вокруг — вагоны. И мы обязательно приедем, мы обязательно вернемся к тем, кому нужны больше жизни. Мы — нужны!

Загрузка...