Поездки к морю

Девушка без огонька
Юра и Ирка стали жить вместе. Юра сразу превратился в Юрика, и ему это стало нравиться чрезвычайно. Юрик — это подтянуто и, как говорила Ирка, он наконец выучил, креативно.
Ну а кто бы не рискнул? Кто бы не попытался рвануть за хвост синюю птицу счастья? Ирке то, между прочим, восемнадцать, а престарелой бывшей жене Марине — хорошо за тридцать, а если точнее — тридцать четыре. И это важно — цифры эти важны. В смысле — единицы, восьмерки, четверки. Для Юрика важны, потому что у него — как он узнал недавно из просмотренного фильма, правда, ничего там не понял, — кризис среднего возраста.
Его, Юркин, друг, узнав всю историю, принесся к нему. Весь вечер они пробухали — говорили обо всем и ни о чем, а при этом друг Санечка острил, шутил, балагурил с Иркой и всем видом своим выказывал ей свою симпатию. Ирка сидела с ними, а потом ушла в комнату — сидеть там уже с наушниками от плейера. Саня, когда уже допили все, поволок Юрку за сигаретами и на улице уже сказал, оказавшись неожиданно трезвым и злым, что Юрка — кретин каких поискать. Но разговора на тему неправильного Юркиного поведения не получилось, потому что в ответ на яростные Санины вопли Юрка пьяненько и блаженно улыбался и твердил в принципе одно:
— Да ты мне просто завидуешь!
— Я? Я? Я — завидую? — булькал гневом друг Саня и, вспомнив кое-какие слова из подзабытой лексики их дворового детства, ушел в ночь.
— Конечно, завидуешь, — успел крикнуть ему вслед Юрка.
Когда Юрка увидел впервые студентку-первокурсницу Иру, она совсем даже не произвела на него никакого впечатления — так, заморыш-тинейджер, с модными в этом году манерами мальчика Буратино. Юрка ничего не имел против рэперских шмоток и цветных, распущенных по плечам, посеченных, кстати, и неухоженных волос. Его, интересного собой, охотника за впечатлениями, не могло зацепить ничего, девушка казалась плотно спящей — взгляд сонный и без огонька, без интереса к нему лично — дражайшему Юриньке. Никакого интереса не было, а соответственно и призыва не было, и следовательно — охоты.
Девушка находилась вроде рядом, а между тем — в параллельном каком-то измерении. И попасть туда Юра в общем-то и не стремился — своих дел хватает. Тем более что представления, какой должна быть девушка его, Юркиной, мечты, сформировались в детстве-юности и никаких изменений не претерпели. Кстати, Марина — Юрина жена — идеалу о женской привлекательности соответствовала на все сто. И речь вовсе не о том, какие там ноги-руки, рост-вес или цвет глаз. Несмотря на то что выбрал он ее в свое время по одежке, но полюбил за другое.
Новый начальник
Как там оно было в самом начале с Мариной? Юра — новый начальник и знакомится с коллективом. Уже со всеми, в общем-то, и увиделся, и поговорил, а кое с кем из барышень конторских и наговорился.
У Марины тогда болела затяжным гриппом дочка. Потом Марина взяла какие-то остатки недогуленного с лета отпуска плюс еще без содержания — переговоры на эту обычную тему шли через Юриного зава, который, кстати, Юру и порекомендовал головному начальству на командирское место. Сам этот зав, Юркин бывший одноклассник, лезть в "змеюшник", как он сам Юрке простодушно объяснил, охоты не обнаружил — хлопот не хотелось, вот и вызвонил-нашел Юру Климова, а Юра в тот момент как раз отчего-то маялся, а точнее, томился, поэтому согласился сразу и с радостью.
К тому времени, как Марина вышла со своих больничных и без содержания, Юра уже вполне как хорошо обосновался в новом креслице. Первый психоз интереса к нему еще не стих, барышни и дамы находились еще в возбужденном ажиотаже, описывая Марине костюмы и смешные шуточки нового шефа. И такой он, и эдакий, Юрий Викторыч, и молод, и энергичен, и... барышни-дамы ревниво переглядывались — не женат! То есть был, конечно, но давно, разведка донесла, зато сейчас! Жених! Дамы-барышни подаставали из шкафов блузки-костюмы, шарфы-помады поярче, духи порезче. В общем, началось в их конторе приятное праздничное времяпровождение. Ах, да, женщины, милые женщины, вспомнили вдруг, что сидят они целый день в сапогах-сапожищах, когда дома, бог знает на какой случай, припрятаны хорошенькие туфли-лодочки. Вот так жизнь пройдет, а туфли будут пылиться в шкафу и выходить, выходить из моды. И дамы-барышни, все как одна, переобулись и зацокали шпильками-каблуками по лестницам и коридорам. В общем, ажиотаж, и сумятица, и трогательное это переодевание за дверцей шкафа, и застенчивое подкрашивание ресниц утречком, если дома не успела. Зато — красота и цветник-розарий.
— Что ж, — сказала Марина, — посмотрим!
И пошла представляться.
Страдающий Пьеро
Роман у них начался через неделю. А уже через месяц-полтора Маринин муж выехал из квартиры и переселился к своим родителям. Те в свою очередь, родители, в смысле, по частоте визитов к Марине практически переселились к ней, чтобы не допустить встреч их обожаемой внучки с тем уродом, с которым связалась их беспутная невестка. Потом слухи дошли и до Марининых папы-мамы, которым обычно Марина была не то что до фени, но интересней было с ее, Марининой, старшей сестрой, которая и поласковей будет, да и живет поближе — там же, в Солнечном.
Но оставленный Мариной муж надел на себя личико трагического Пьеро, стал ездить по немногочисленной родне и многочисленным знакомым и горько там вздыхать.
Таким образом, Марина практически каждый вечер и день, если выходные, оказывалась окруженная плотным кольцом скорбящих, сочувствующих и вразумляющих. Непосредственно Маринины родители приезжали и забивались в уголок диванчика тесной Марининой квартирки, потому что остальную площадь занимали шипящие гневом родственники со стороны мужа, то есть с оскорбленной стороны. А Марина, обняв дочку, на табуретке в кухоньке.
Ну, понятное дело, Марина про себя все решила, и, как ее ни умоляли, ни запугивали, как свекровь ни рыдала и ни бухалась на камни (было и такое), она в ответ только улыбалась виноватой улыбкой. В конце концов все отстали, и можно было зажить спокойно, что они с Юркой и сделали.
Но муж, который Пьеро, продолжал к ним таскаться, сидеть под окнами. И когда эти визиты уже Марину довели до такого приступа ярости, что она готова была бежать на улицу посреди, например, зимы в одних тапках на босу ногу и кричать там этому Пьеро, и даже, может быть, по физиономии.
А Юра, он же доблестный герой, взял этого мужа практически за рукав, привел домой, они что-то пили горячительное, пока Марина под громко орущий телевизор, чтобы не слышать жалостливого мужниного этого голоса, бубнящего про его любовь, так вот Марина под эту какофонию читала дочке сказки, а та чутко прислушивалась — о чем там папа с дядей.
Марина потом спрашивала Юрку, зачем устроил он этот балаган, он отшутился, приобнял тогда Марину хозяйским своим жестом, а Марина, как влюбленная сомнамбула, припала к плечу, в тот момент она, конечно, меньше всего думала про бедного Пьеро, бедного, бедного Пьеро.
Кризис среднего возраста
А Юра — веселый и рисковый. Юра рискнул провести одну ма-а-аленькую аферу и тут же вылетел с работы. А Марина ушла вслед за ним, хотя ее и уговаривали остаться, очень серьезно уговаривали. И вот, что странно, ее просили раньше времени не дергаться, и Саня — близкий и ближайший Юркин друг, друг детства и всего друг, он Марине сказал, чтобы не порола горячку, — при чем здесь работа?
— Как это? — делала Марина круглые глаза.
И Юра сидел на кухне такой отрешенный, и курил, и вдаль смотрел. И Марина (конечно же, конечно!) ушла из этой конторы, хотя ей там же, кстати, предложили договориться насчет филиала. А Марина опять — гордо!
В общем, им какое-то время было, скажем так, трудновато. Потому что Юрка все сидел и смотрел вдаль. А Марина, вместо того чтобы хрястнуть кулаком по столу: "Моему ребенку нечего жрать!" — смотрела с участием в зеленоватые Юркины глаза и отзванивала знакомым насчет приработка — любого, вплоть до уборщицы или сиделки. Это с хорошим, между прочим, Марининым дипломом и всеми ее выдающимися деловыми качествами.
Но кто знает, что на нее нашло тогда, — кажется, это называется заниженная самооценка, потому что те силы, которые нужны женщине каждый день с утра до вечера, силы, чтобы быть сильной, такой вот образ некрасивой героини, они без остатка уходили на бедного и несчастного Юриньку.
Вот Юрка страдал, а Марина от одного вида любимого мужчины, который себя не может найти, не находила себе места не то что рядом с ним, а вообще — места в жизни. Заразная такая болезнь.
И еще — дело в том, что работу Юрке предлагали, тот же Саня, друг детства. Но Юра, он же ведь хлебнул хорошего корма в креслице — в смысле власти и денежек, поэтому его особо и не прельщали заурядные предложения. Отсюда получаются и страдания.
Но Марине все эти детские игры были неведомы, поэтому работала она. И нормально, кстати, вдруг кое-что прояснилось на горизонте. Так бывает. Вроде день — как вчерашний, а через тучу — улыбка судьбы. Во всяком случае, наличие работы у женщины в наше затейное на сюрпризы время можно рассматривать как чудо чудесное. Это тебе не миллион баксиков в лотерею или, того смешнее, победа в конкурсе "Мисс домохозяйка". Насчет работы — поинтереснее будет.
И еще у Марины была на плечах голова, а не тыква. Это раз. И второе — совсем не склочный характер. Поэтому ничего удивительного, что через сколько-то, она уже не помнит — три года понадобилось или больше, ее мало того что заметили-отметили, она сама перестала дергаться насчет пресловутого куска хлеба.
А там в связи с ее новым положением и, что еще важно, с новыми связями кое-что нашлось и Юрке.
Вот тут бы забыть утраты и разочарования и зажить наконец-то! Как мечталось — наконец-то! Не тут-то было, потому что у Юрки случился этот самый, как его? Кризис среднего возраста.
Папик
Ирина была подружкой девок из бухгалтерии, чьей-то, кажется, новой кассирши, одноклассницей. Ирина эту Аллочку-кассиршу навещала, а Юрка деланно хмурился, когда видел подруг курящими на лестничной площадке. При этом Алла, конечно, тоже деланно-пугливо изображала ужас младшего перед всесильным старшим, ее смышленое юное личико заливалось пунцовой краской понимания себя как низшей иерархической мошки, она торопливо гасила сигарету в консервную банку и неслась впереди Юрика быстрей, быстрей шмыгнуть за дверку с надписью "Бухгалтерия".
А Ира не спеша и меланхолично докуривала и, на взгляд Юры, Юрия Викторыча, нагло шла прощаться со своей сжавшейся за компьютером подружкой.
Потом был какой-то конторский междусобойчик, на котором кассирша Алла, не рассчитав молодых сил, нажралась вдруг вусмерть дармового коньяка, успела-таки позвонить Ирине, чтобы та оттартала ее домой. Что Ирина и попыталась сделать, но Алла — двухметровая жердя — совершенно уже не смогла самостоятельно передвигаться, а рядом вдруг случился Юра, Юрий Викторович, который и был вынужден оказать первую помощь, медицинскую и скорую.
Аллу увезли на съемную квартиру, по дороге вежливо и лениво Юра все-таки задавал вопросы, выяснилось, что квартиру подруги снимали на двоих. И время от времени, когда "родоки достают", Ира там тоже ночует.
Юра, Юрий Викторыч, еще потолкался в прихожей, ожидая неизвестно чего, пока туда не вышла, едва угомонив подругу, Ирина и с мрачной и наглой, как ему показалось, улыбкой процедила сквозь зубы, что на сегодня, дескать, концерт закончен и "папиков простя не беспокоиться".
Вот это словечко "папик" тогда сильно Юру задело, с этого все и началось. Какой-то кабак, буквально через неделю после приключения с юной кассиршей. Кассирша, оказывается, во время гулянки растянула ногу и ушла на больничный.
А Ирка, как решил ужас какой догадливый Юрий Викторович, по привычке болтаться где ни попадя и прогуливать занятия, шла к ним курить на лестницу, уже в одиночестве.
— Привет! — кинул он ей неожиданно для себя.
И неожиданно же для себя втянул живот и приподнял подбородок, чтобы казаться спортивно-молодежно.
— А-а, — протянула вполне даже мало заинтересованная Ирка, — здрасьте, — без выражения.
И вот это все — равнодушие этой пигалицы, даже ее желание побыстрее отделаться от него, бравого Юрки — задело невероятно. Слово за слово. Кабак. Потом, дня через два, — еще один, потом расхлопотавшийся вдруг без меры Юрий Викторыч прикупил билетики на самолетик до самого Желтого моря.
А когда вернулся, то заявил ошарашенной Марине, что уходит от нее, точнее, он говорить ничего не хотел, думал, соберет манатки по-тихому и на автоответчик чего-нибудь наболтает. Потому что ужас как не хотел сцен. Ну это понятно — кто их любит? Не хотелось объяснений, потому что все равно бы пришлось хоть что-нибудь объяснять. А тут вообще Гумберт Гумбертом — девица едва совершеннолетняя.
И пока носился по квартире, собирая пиджаки-галстуки. А вот их как везти? Ну, чтоб не помялись — что, по пиджаку на сгибе локтя в машину таскать и укладывать их там аккуратно? Или как? Время было упущено катастрофически. Он с этими пиджаками порядочно, оказывается, добра нажил! И тут Марина — в обед заскочила, потому что рядом оказалась, вдруг. Такое стечение обстоятельств.
Он ей:
— Все. Ухожу. Есть женщина.
А Марина сказала только:
— Ты сейчас иди в чем есть, ладно? А Саня тебе все привезет. Я соберу, ты не бойся, все соберу.
Вот он с галстуками, как продавец, — бегом по лестнице. И в подъезде — как назло, на каждой лестничной площадке всей их пятиэтажки — соседи как сдурели — кто собаку на прогулку, кто в магазин, кто на мусорку — с ведрами. А Юра — как дурак с галстуками, он бежит по лестнице, а галстуки развеваются на ходу, на бегу, прямо Первомай какой-то!
И соседи с интересом:
— Здравствуйте, здравствуйте!
Фу, стыдоба.
Вещи привез Саня, Марина все упаковала аккуратно. Так что, когда достал из пакетов, нигде ни складочки.
Вот тогда они с Саней и напились, и Саня его кретином обозвал. А Юрка еще надулся и не звонил. Сам кретин! Это, конечно, от зависти. Тоже мне, друг называется...
Мертвое море
Ирка ушла от него через полгода. Юра, тогда уже, или еще — Юрик, приехал из Москвы, из командировки, навез ей кучу барахла — а дома тихо, и видно было, что никто здесь и не жил те две недели, что он отсутствовал. Пылища, в мойке — грязная посуда, в пепельнице — окурки со следами темно-фиолетовой Иркиной помады.
Юрий Викторыч еще помаялся вечер, а наутро кинулся на поиски. Дверь той съемной квартиры, куда отвозили они кассиршу Аллу, открыла сама Алла. Только не улыбалась Алла угодливо, смотрела дружелюбно, но без привычного заискивания: чего ей теперь прогибаться — шеф-то бывший, Алла ушла из его конторы, потому что поступила, вняв просьбам родителей, хорошо и платно.
— Ирка, тебя! — крикнула бывшая кассирша, даже не соизволив пригласить Юрия Викторыча.
— А, папик, — без всякого выражения протянула Ирка, затягиваясь длинной коричневой сигареткой.
Юрий Викторыч потоптался-помычал и ушел восвояси.
...Через месяц он навестил Марину, дверь ему открыл Пьеро, но Пьеро был уже Арлекином — смотрел весело, и ничего в его лице не напоминало ни слез, ни страданий.
— А Марина с дочкой на море уехали, — весело доложил он. — Будут не скоро. До конца каникул.
Юрик спускается по лестнице и думает: какое море в январе? Желтое? Черное? Красное? А память услужливо подсказывает только одно слово — Мертвое.
И оно плескалось в глазах, и заливало сердце холодной мутной водой...

Метки:
baikalpress_id:  6 563