Этнограф Лидия Мельникова посетила землю чалдонов

Чалдонами звались люди, прибывшие в Сибирь на поселение первыми, еще до Ермака. По одной из версий, название сибирских старожилов расшифровывается как «люди, пришедшие на челнах с Дона». Что касается чалдонов Иркутской области, то второе название — «бурундуки» — им подарили строители Байкало-Амурской магистрали.

Бережливость селян распространялась и на земли — очень не хотели чалдоны отдавать свои поля и охотничьи угодья БАМу. На «бурундуков» чалдоны не обижались, и это название закрепилось. Специалист по фольклору и этнографии Иркутского областного дома народного творчества Лидия Мельникова этой осенью побывала у усть-илимских «бурундуков» и привезла из девятидневной экспедиции не только артефакты, но и технологии и традиции наших предков.

В нашей области все меньше остается жителей, причисляющих себя к чалдонам. И даже в исконно чалдонских деревнях людей, относящих себя к потомкам первых русских переселенцев, можно пересчитать по пальцам. Винить людей в том, что они намеренно оторвались от своих корней, нельзя. Может быть, все сложилось бы по-другому, если бы в их жизнь не вмешались некие факторы. Приангарские районы (Нижнеилимский, Братский, Усть-Удинский, Балаганский, Усть-Илимский), в отличие от Приленья, пережили массу перемен, связанных прежде всего с переселением. Приангарские села и деревни были принесены в жертву индустриализации. Строительство ГЭС заставило людей покинуть малую родину.

Чем дальше от крупных городов территория, тем лучше она законсервирована и тем больше интереса представляет для этнографа. Так, Лидия Мельникова мечтает исследовать Катангский район. Но экспедиция получится очень дорогой, а спонсоров, чтобы ее осуществить, пока не находится.

О боли, которую испытывали люди, покидая родную землю, писал Валентин Распутин.

— Земля, которую затопляют воды, — это место обитания, хранящее историю.

И память об этой истории полезна для нашего здоровья, причем как морального, так и физического, — замечает Лидия Мельникова.

По приезде на место этнографу хотелось бы встретить человека в народной традиционной одежде, но не в специально сшитой для того, чтобы нарядиться по случаю, а в повседневной. К сожалению, сейчас это уже невозможно. Однако в селах еще сохранилась законсервированная частица материальной культуры — промысловая одежда. Экипировка охотника, как и предметы ловли, изменилась мало.

— Главные принципы охотничьей одежды — чтобы в ней было легко, тепло, удобно и чтобы она была прочной. Поэтому охотники до сих пор носят шабуры или шодинники. Это верхняя одежда из сукна — домотканого или купленного в магазине.

До сих пор охотники ходят по насту в лыжах-голицах.

Когда более четырех веков назад русские пришли в Сибирь, им нужно было выживать, добывать пропитание. А без навыков охоты приходилось ой как туго. Знатными охотниками были местные аборигены — эвенки. Но охотиться, как коренные жители, пришлые люди не могли — они не имели нужных приспособлений. А потому эвенкийские «разработки» перекочевали в охотничью культуру русских. Во время экспедиции в одну из чалдонских деревень Лидия Мельникова увидела у местного жителя жучери (так чалдоны именовали эвенкийское изобретение — понягу).

Поняга — это аналог рюкзака. Но редкий современный рюкзак сможет составить конкуренцию эвенкийской заплечной конструкции. На каркас навешивается рюкзак из оленьих шкур. Каким бы тяжелым ни был груз, помещенный в понягу, его вес распределяется по всей спине, тем самым облегчая нагрузку. Спинка такого рюкзака идеально плоская, и пространство между спиной и понягой продувается ветром. Так что у охотника и лямки на плечи не давят, и спина не потеет.

Еще один артефакт, который удалось обнаружить этнографу, — это кокольды, или коковды. Это все названия рукавиц, сшитых из меха или из ровдуги (хорошо выделанная лосиная или оленья шкура, по сути — качественная замша). Необычность этих рукавиц заключается не в материале, а в конструкции, которую русские переняли у эвенков. От обычных варежек кокольды отличает прорезь в районе запястья. Чтобы освободить руки, рукавицы снимать не надо, достаточно просунуть кисть в отверстие. Такие варежки обычно были пришиты к рукавам верхней одежды, и потерять их было невозможно.

Кстати, прием, использованный в кокольдах, взяли на вооружение многие современные дизайнеры.

Когда затапливалась территория и люди уезжали на новые места жительства, мало чего они брали с собой. Поэтому сейчас утеряны не только вещи, но и вековые технологии. Уникальные районы продолжают затапливаться и сегодня. В Кеуле и Едарме под воду уйдут дома, которые могли бы стать учебным пособием для современных строителей.

— Эти дома стоят 200 лет и простояли бы еще столько же. Современным домам такое, конечно, не грозит. Меня поразила рубка домов, которую мы обнаружили в Подъеланке. Сегодня многие мастера рубят в «ласточкин хвост». Наши предки рубили намного сложнее. Эта технология называется «в зуб». При такой рубке не используются шканты, но бревна схватываются намертво.

— Такой дом никогда не ляжет, — отмечает Лидия Мельникова. — Вот я некоторое время назад купила дачу — старый дом на участке. Соседи мне рассказывали, что сруб этой дачи был сложен так плохо, что однажды во время бури разрушился. У наших предков такого никогда не было.

Старожилов, с которыми этнограф ведет беседы, называют информантами.

— Эти люди сегодня наперечет. Все, кому за семьдесят, — наши люди. А если еще человек жил в деревне, которую затопили, так он вдвойне наш. Когда смотришь на лица информантов, видишь очень достойных и красивых людей, — отмечает наша собеседница. — Я по образованию художник. И когда пишешь портрет, то замечаешь, что молодые лица, конечно, красивы, но они неинтересны. Многие художники даже говорят: молодого писать легко, а вот пожилого человека, на лице которого отразилась его жизнь, намного труднее.

Хоть информанты Лидии Мельниковой и со слезами ведут свои рассказы, но лица их светятся теплым, добрым светом.

— В селе Кеуль живет Ефросинья Ивановна Сизых, — рассказывает этнограф. — Она родом из Едармы, ныне заброшенного села. Но надо слышать, как она его воспевает. Эта женщина — великолепная рыбачка. Она настоящая чалдонка. Это люди работящие, честные, выносливые и безгранично щедрые. Если человеку нужна помощь, то всегда помогут. Они очень рачительные, потому что все в их жизни доставалось потом и кровью.

Рачительность чалдонов, экономия сил прослеживались и в построении деревни. Дома располагались в одну улицу, огороды выходили на воду, бани стояли на берегу. В них стирали белье и в реке полоскали его. Вторая улица была уже нерентабельной — воду таскать слишком далеко. К реке относились благоговейно, ведь кормила она еще больше, чем тайга.

Рыбаками в деревне были все, от мала до велика. Рыбы было много. Осетра и стерлядь за отменный вкус называли красной рыбой. Отдельный осетр мог дать почти трехлитровую банку икры. Чалдоны эту икру не особо жаловали — уж слишком была жирная. Разве что пекли пирог-икряник. Налима издавна называли кормильцем — эта рыба кормила людей весь год.

Никогда селяне не позволяли себе выливать в Ангару помои. В реке полоскали белье, но экосистеме это не вредило, поскольку белье наши предки стирали щелоком — березовой золой, которая настаивалась и превращалась в мыльный раствор.

Одежда шилась из холста — холщевятины. Надеть недавно сшитую рубашку было все равно что сейчас натянуть на себя жесткий конопляный куль. Чтобы смягчить ткань, ее кипятили и отбеливали в щелоке, отбивали специальными вальками. Но все равно многие старожилы рассказывают, что когда в детстве выходили гулять в новой, сшитой матерью рубахе, то домой возвращались все в крови — настолько грубой была ткань.

Понятно, что грубая холщевятина уступила место деликатным тканям. Но некоторые элементы, как и жучери, успешно перекочевали в XXI век. Это крипотки — носки, связанные из конского волоса.

— Крипотки носили повсеместно, — говорит Лидия Мельникова. — Нога в таких носках всегда оставалась сухой. Ефросинья Ивановна рассказывала, что вязала крипотки недавно, все руки исколола. Десять пар получилось. Отправила носки в Братск родственникам, те продали их в один миг. И я понимаю почему. Я и сама их купила бы. Конечно, для коллекции, но и в бытовом применении они великолепно себя показывают.

Носки, которые вяжут бабушки в деревнях, сохранили приметы ушедших веков.

— Я носки часто у бабушек покупаю, — отмечает наша собеседница, — особенно если в них есть какая-то уникальность: рисунок, традиционный для этой местности. Стараюсь такие купить или выпросить старые. Про меня даже статья выходила в газете под заголовком «Продайте мне, пожалуйста, дырявые носки». Это я ходила по деревне и просила продать мне дырявые носки из конского волоса, потому что настоящие носки мне никто не продал бы. А у одного человека они валялись в амбаре.

Он долго удивлялся: «Они все проношенные. Зачем вам такие?» А я пыталась объяснить, что это большая редкость, музейный экспонат.

Комментарии

Нажмите "Отправить". В раcкрывшейся форме введите свое имя, нажмите "Войти". Вы представились сайту. Можете представиться через свои аккаунты в соцсетях. После этого пишите комментарий и снова жмите "Отправить" .

Система комментирования SigComments