Елка для Мурзика

Она его, конечно, любила. Женатых вообще-то любить очень легко, вот так, как Милка: страстно, безнадежно и на долгие годы. Влюбиться быстренько — и любить, любить, любить!

Утром она просыпается с улыбкой и шепчет: «Витя…» А где же Витя? Где? А ну-ка пройдись, Мила, по квартире, загляни во все углы, все равно не найдешь никого. К ней однажды приятель зашел, а Мила не выдержала и давай ему рассказывать: «Ну, в общем, люблю… Он такой, он эдакий, и взгляд, и слова, а меня как любит!». А приятель сидит, и ему тошны Милкины охи-ахи выслушивать, он ее причитания и оборвал почти грубо: «Если бы о любви шла речь, ты бы сейчас со мной не рассиживалась за чаем, кофе, а суетилась, как тебе половчее ужин собрать. И про любовь бы свою не плела, а познакомила бы нормально. А я бы, может, по такому случаю и за бутылкой сгонял, раз такое дело — любовь». Про бутылку он, конечно, загнул, непьющий потому что. Но уж очень его тогда Мила разозлила. Сидит тут, страдает, а этот неизвестно где. Вот нет его рядом с ней, значит, и любви никакой нет. Только ей-то все равно, она кивнула и все равно улыбается дальше. А на приятеля смотрит с сочувствием. Приятель Женя, одноклассник бывший. Приходит к ней чаю попить. У него дом как раз по дороге, если с работы пешком идти, и торты на каждом углу продают. Короче, Женя да Женя, не про него же речь, а про бессмертное чувство любви Милы к женатому Вите.

Встретились они в одной конторке, куда Мила пришла к приятельнице, чирик-чирик, сплетни. А Витя зашел к товарищу — бла-бла-бла, дела. А в конторе спонтанная вечеринка, гулянка по случаю, а Милка вдруг взяла и напилась.

Ужас и позорище. И Витю организовали доставить ее до дома. Витя на тачку что-то пожмотился, а в общественном транспорте Милка совсем распоясалась: давай Витю пытать насчет красивая она, Милка, или не очень. Это с двух бокалов шампанского так развезло. Витя вынужден был из трамвая ее вытаскивать, по свежему воздуху выгуливать и на горбу тащить. А Милка то спит на ходу, то проснется и танцев требует. И хохочет, хохочет. Конечно, интересная девушка, хоть и пьяная. Витя доволок ее до квартиры, даже телефон умудрился выспросить. А на следующий день позвонил, поинтересовался, как она там. А Милка, хоть и не поняла, с кем она разговаривает, заныла, что плохо. Тогда Витя, которому нечем было заняться, — суббота, вдруг почувствовал себя… молодым? Щедрым? Ну да, кем-то он себя почувствовал. Набрал напитков — минералки, соку, даже курицу купил для бульона и пришел Милку лечить. Сам же и курицу сварил, пока Милка бестолково предлагала помощь. Сели есть, разговорились. Через неделю разговор продолжили. И понеслось. Милка первая ему в любви призналась. Взяла да и ляпнула. А что такого? Раз она любит, то про любовь и говорит, какая она теперь счастливая. А Витя что, дурак конченный — отказываться от любви. Любовь сама в руки идет, а он станет морду отворачивать? Нет, он, конечно, ответил на чувство. Милка счастлива, а Витя доволен. Конечно, он стал гордый ходить, любой бы стал ходить гордым на его месте. Ни за что ни про что с неба свалилась чудесная девушка. Хоть и маленько с приветом. Конечно, с приветом, нормальная бы хотя бы спросила — а дальше что? А эта просто счастлива, что он ей звонит, а уж если придет… А Милка живет как дурочка — все Витя да Витя. И то, что у Вити законная жена и дети — девочка и девочка? Вот спросит, нет, правда спросит — Милка на минуту задумается и опять улыбается: так это же его дети, я бы на месте его жены тоже бы родила. И что с ней будет дальше, Милка об этом не думает, а если думает, то знает только одно — и сегодня счастье, и завтра. А как думать про счастье, если уже все есть. И столько уже всего было. Они ведь с Витей даже в отпуск съездили. Да! Вдвоем! Ехали, ехали и приехали в одну деревню. А там… И лес, и речка, и домик, и печка. А Милка всего набрала — и поесть, и одежду, на двоих, и хватило. Все съели и вернулись. И теперь и река, и дом, и печка — это никуда не денется. Все с ней. У нее всего много — и воспоминаний, и надежд. Потому и смеется много.

Конечно, там все решал Витя — когда, где и во сколько. Только однажды Милка сунулась со своим «соскучилась, приезжай», позвонила в неположенное время. А Витя сразу перебил — вы ошиблись номером.

И исчез, потерялся на пару месяцев. Он так Милку воспитывал, чтобы знала — есть жизнь, а есть часть этой жизни. И в этой части, как в комнатке, в уголке, живет Милка. Она там. А другая жизнь, ее там нет. Ясно? А Милка ведь тогда даже не обиделась. Кивнула только — хорошо, я все понимаю. Она вообще все понимает. Он смотрел на нее строго, укоризненно даже, когда она на первых порах пыталась вырваться, захлопать крыльями, взлететь. Даже плакала, жаловалась на свою жизнь, застывшую, словно кнопку нажали — пауза. И все про какую-то елку несла, просила, чтобы он ей елку принес. А Витя сказал тогда, он умеет вот так сказануть, как ударить — пойди и купи. Действительно, елками торгуют на каждом шагу. Пойди и купи. И у нее сразу высохли слезы.

А Витя — мужчина осторожный, и когда Милка, вот уж дура так дура, сама решила, ни с кем не посоветовалась, даже ему не сказала — родила ребенка, об этом ни одна душа не узнала.

Ну в смысле с его стороны, со стороны его жены и их родственников и знакомых. Сначала, конечно, никто не узнал, а потом кто-то добрый позвонил и доложил. Это потом кто-то не выдержал, или нервы сдали. До сих пор, кстати, неизвестно, Милка точно молчок, да и не до того ей было, если честно. Витя же тогда исчез в какой-то там предпоследний раз. А тут заявился, как только он может, и все Милке высказал — про шантаж, и какое-то еще слово там было… Ах да, манипуляция! А Милка вроде и слушает, и лицо вдумчивое и виноватое, а сама все равно там, в комнате, где спит ее Мурзик. Милка девочку Марией называла, а сейчас пока Мурзиком зовет. А Витю уже все раздражает, и тот Мурзик в особенности. Даже кричать пытается — шепотом, конечно, но все равно кричит, что нельзя так кличками никого называть. А Милка хоть и пытается стать с Витей прежней знакомой и послушной, ничего у нее не выходит, она вся там, где спит дочка. Ну да, Мурзик, которую, оказывается, нельзя так называть. А Витя уже из себя выходит, вообще не понимает, что он тут делает, с этой незнакомой теткой, потому что нельзя так себя запускать:

— На кого ты похожа! Ты же… толстая!

Это он Милке пытается сказать, кажется, все, что пытается еще до нее донести. А Милка вдруг слышит детскую возню и сопение и уходит, вообще уходит, а он остается в прихожей. Стоит там с полминуты, смотрит в зеркало. Интересный такой Витя, и курточка на нем интересная, и шарф, и шапка. А перчатки? Освещение тут, правда, так себе, не разглядишь хорошенько, что все шмотки качественные, очень ему идут. Витя тихо-тихо закрывает дверь, и никого. А Милка возится со своим Мурзиком долго-долго, а потом вспоминает:

— Ой, там же Витя в прихожей!

А никакого Вити нет, ни в прихожей, ни в квартире, ни в доме, ни в жизни. Витя как-то пытался ей позвонить по пьяни, набрал номер и замер, услышав ее голос.

А Милка что? А вот и то, что она счастлива. Замуж вышла за бывшего одноклассника Женю. Милка как-то умудряется быть счастливой, несмотря ни на что. А уж когда Женя елку принес, сказал — для Мурзика. О чем еще можно мечтать? Они там все друг друга любят, оказывается, всегда любили, только не понимали ничего. Пока не появился Мурзик.