Девяносто лет как один день

Продолжение. Начало в №14

Чернозем не отстирывается

— Нашего председателя колхоза на фронт не взяли, и немцы назначили его старостой, — говорит Марфа Федоровна. — Вот как-то пришел он к нам и говорит, чтобы я в школу шла, в штаб немецкий то есть, там фрицам надо белье стирать. Они уходить собрались, и им все чистое с собой нужно. Взяли меня, еще одну женщину постарше, Ксению, и мальчишку — воду возить, костры жечь. Воду грели в носах самолетов, с разбитых машин снимали. Вот стираем мы, а все грязное — и форма, и исподнее: земля у нас — чернозем, попробуй руками и мылом отшоркай. Мальчишка-водовоз крутился при штабе и услышал, что немцы ночью уезжать будут и нас с Ксенией с собой забрать хотят, чтобы мы им и дальше стирали и еду готовили. «Надо вам бежать», — говорит. Ксения поедет с ним, как будто по воду, и там уйдет, а мне нужно было в туалет зайти около школы, а там бугорок, вот за него, вниз — и в кусты. Я говорю: «А белье как же?» Белье на жерди пораскидали, а чистым сверху завешали, вроде как все выстирали. Иду я, вся дрожу. В туалет зашла, стою и выйти не могу. Осмелилась, добежала до дома, маме все рассказала. Решили меня спрятать на чердаке, в сене. Мама мне гнездо внутри копны сделала и сверху закидала, чтобы не видно было, а вилы там же оставила. Как с ними спустишься, когда немцы кругом!.. Для отвода глаз мама яйца собрала, вроде как за ними лазила. Вскоре пришел немец — меня искать. Шустрый такой, в сарай сразу заскочил. Наша собака на него кинулась. Собака у нас хорошая была, немцы на постое ее шоколадом раскормили, она потолстела, шерсть заблестела, тех, кто ее кормил, она не трогала. А этот-то первый раз пришел, испугался, пистолет выхватил, но выстрелить не успел. Выскочил немец, который у нас жил, закричал: «Нихт шисен!» — и его руку с оружием опустил. Немец все обыскал и на чердак полез. Взял вилы и давай в сено тыкать. Вилы у меня над плечом в сантиметре прошли. Повезло мне, ушел он. Мама говорит: «Теперь давай иди через кусты да в Митеевку». Это лес наш так называли. Немцы его боялись, потому что там партизаны. Весь скот в лес мы уже перегнали — и коров, и лошадей. Вот я ночью через кусты и ушла. А наша корова узнала меня и на радостях домой пошла. Ее никто не мог доить, кроме мамы, — всех бодала. Мама потом рассказывала, что корова пришла домой, а во дворе немец, вот она на него рогами и набросилась. Немец уже было хотел пристрелить ее, бедную, потом громко ругнулся: «Шайсе!» — махнул рукой и ушел.

Во время оккупации немцы велели хуторянам собрать запасы еды — привезти им хлеб, зерно, овощи, все складировать в одном месте. А когда стали отступать, забрали с собой, что смогли унести, а остальное подожгли. Жители как могли старались спасти то, что еще не сгорело. Дымящееся зерно расхватывали, увозили. У людей тоже все запасы пожгли, даже ведра и кастрюли не пожалели — штыками проткнули.

— Голод был, — объясняет Марфа Федоровна, — в войну председатели колхоза были такие, что ничего не умели, овощи в бурты кое-как покидали, все сгнило, развалилось… Эту гнилую картошку выколупывали. Кто-то прямо так ее готовил, блюдо называли «тошнотики», только от него многие умирали. Мы с мамой картошку отчищали, отмывали, добавляли лебеды, варили. А что делать? У нас сена две скирды сожгли, хлеба много, прямо на моих глазах. Один рукой махнул, второй зажигалкой — и пламя. Соседнюю деревню вообще всю спалили. Соль была богатством. Мама покупала: за маленький стаканчик — сто рублей. Суп наварим из крапивы, по крупинке соли берем — и в рот. Как я жива осталась…

В соседней Гетмановке немцы подожгли запасы соли. Из всех окрестных деревень туда ехали люди, брали оставшуюся желтую, пропахшую дымом приправу, радовались, что досталось такое богатство.

От недостатка еды вскоре после войны умерла и мама, Надежда Николаевна. Организм не выдержал, и даже операция ее не спасла…

Про лошадей

Ближе к концу оккупации к хутору прорвались наши солдаты на лошадях. Завязался бой. Силы были неравны, и они погибли. Немцы согнали хуторских детей, стариков и инвалидов и на машинах увезли хоронить убитых. А лошадей сказали по домам разобрать. Хуторяне обрадовались — пахать и сеять на лошадях сподручнее, чем вручную. Марфе достались кобылка и жеребец. Кобылкой она поделилась с соседями-стариками, а жеребца оставила. Назвала его Мальчиком. Очень хороший был конь — молодой, весь в яблоках, Марфу слушал. Скажет она ему: «Молчи!» — тот стоит и ни звука не издает.

Немцы отступили, через хутор пошли наши войска. Осень. Зарядили дожди, дороги развезло в кашу, грязь непролазная. Увидела Марфа, что маленькая кобылка пулемет везет, ей оглобли большие, силенок не хватает, она заваливается, а солдат ее лупит, чтобы вставала. Девушка не выдержала, подошла, кобылку погладила, солдату сказала: «Не бей! Распрягай ее, я тебе своего коня отдам».

А сама плачет: жалко Мальчика, и привыкла к нему, и помощник он главный в хозяйстве. Солдат, как коня увидел, давай Марфу обнимать да целовать за подарок царский.

Распряженная кобылка бегом на двор побежала. Осталась у них, жеребенка родила, стала помощницей.

— Мы все боялись без дома остаться, — говорит Марфа Федоровна. — Мимо хутора железная дорога проходит, вот немцы ее и бомбили, когда поезда шли, но как-то не попали. Был у нас на хуторе старик шутник: пойду, говорит, посмотрю, чем они бомбят, если попасть не могут. А за дорогой был участок, где лес рубили, вот туда снаряд и попал. Глубокая такая воронка получилась. Вернулся дед, его спрашивают: «Ну что, дядя Коля, чем бомбят-то?» Тот усмехается: «Да правду говорят, фрицам воевать нечем — пнями бомбят».

«Отпустите молодую и работящую»

После войны дом Марфы Федоровны был в ужасном состоянии: крыша пробита, течет, стекол нет. Как-то жили потихонечку, потом сестры похоронили маму. Однажды Марфа разговорилась со знакомой женщиной Надей. Та чудом вернулась из Германии после войны — ее угнали немцы на работу. Вот Надя и уговорила Марфу уехать из родного села. Но не так-то просто было это тогда сделать.

Марфа сходила в Погар, узнала, что идет вербовка людей на работу во Владивосток и в Иркутск. Чтобы ее колхоз отпустил, ей пришлось сначала написать заявление, на общем собрании этот вопрос обсуждался с жаркими спорами. Одни кричали: «Пусть едет, молодая еще!», другие — «Нельзя хорошую работницу из колхоза отпускать…» Наконец заявление одобрили, и Марфа, окрыленная, побежала домой.

— А там Люба плачет: «Уедешь, меня бросишь, а у нас кросны недотканые…» — рассказывает пенсионерка. — И вот целую ночь я ткала, а рано утром побежала к председателю колхоза за справкой, что меня отпускают. Справку дали, печать поставили, а к тому времени вербовка во Владивосток закончилась и оставался только Иркутск. Я и уехала. Это был 1953 год.

Иркутск

В Иркутске Марфе пришлось немножко исказить факты насчет своего образования:

— Писать и читать я умела, а что один класс отучилась — стыдно сказать. Вот я и написала, что 4 класса окончила.

Девушке дали тысячу рублей подъемных, и она решила учиться на штукатура — строительные специальности тогда очень ценились. Потом вышла замуж, родила сына, второго, построили дом. Пятиэтажки, что сейчас стоят в районе Лисихи, оштукатурены руками Марфы Федоровны.

— С мужем я ни одного дня не встречалась, — улыбается она. — Он меня старше был на 8 лет. Жили с девчонками в общежитии, а к ним парни ходили. И среди них этот Федор, он патефон приносил. Соседи погулять любили. И вот как-то все разошлись, а он остался. Я ему говорю: «Иди домой, завтра на работу вставать рано». А он все копается. Слово за слово, он спрашивает, замужем ли я. Я честно сказала, что нет, и его спросила — женат ли. Он головой помотал. Я удивилась: «Да ладно, ты же в возрасте, у тебя небось семеро по лавкам?» А Федор смеется: «Да никто за меня замуж не идет. А ты бы пошла?» Тут у меня и выскочило: «А почему бы и нет?» На следующий день мы подали заявление и поженились.

Марфа Федоровна ни одного дня не жалела, что так получилось. Она работала сначала штукатуром, потом поваром. Жили хорошо. 

Мужа не стало, ушел из жизни и старший сын. Младший до сих пор живет в доме, построенном руками родителей, а Марфе Федоровне как ветерану войны выделили однокомнатную квартиру. Сейчас у нее два внука и два правнука, приезжают в гости. Марфа Федоровна для своих лет выглядит хорошо, хотя, конечно, болезни дают о себе знать.

Она дружит с соседями, тоже ветеранами, встречаются, общаются, вспоминают былое:

— Я никому, даже самому злому-презлому врагу, не пожелала бы испытать то, что нам довелось…

После приезда в Иркутск Марфа освоила профессию штукатура
После приезда в Иркутск Марфа освоила профессию штукатура
Загрузка...