Девяносто лет как один день

Удивительная судьба иркутянки Марфы Федоровны Шиловой могла бы стать основой сюжета книги.

Она смогла пережить оккупацию во время Великой Отечественной войны и не растерять силы духа. Марфе Федоровне почти 90 лет, и она до сих пор помнит подробности того страшного времени. Слезы то и дело появляются на ее глазах, но женщина их мужественно вытирает и находит в себе силы о каких-то моментах говорить с юмором.

Мама Марфы Федоровны, Надежда Николаевна, была красивой и высокообразованной женщиной, одевавшейся по городской моде. Она служила домработницей у профессора в Ялте и в отпуск приехала к родителям в Брянскую область. Это было начало XX века. В это время в доме остановились на ночевку извозчики, и одному из них, Федору Гулидову, Надежда очень приглянулась. Ездил он к ней каждый день за 30 километров и уговорил выйти за него замуж. Позже, правда, Надя признавалась дочери, что сразу полюбила отца за усы. Привез Федор жену в дом к родителям, на хутор Роговичи, вышла будущая свекровь — скривилась: «Кто это? Кукла, что ли? Как такая работать будет?» Невзлюбили невестку.

Пусть дочка будет моложе

— А мама и жала, и косила, и цепами молотила, — вспоминает свое детство Марфа Федоровна. — Но ее все равно обижали. Еду приготовит на всех, уйдет свиней кормить, а та семейка сядет и все съест. Маме кружок хлеба отрежут, мол, кушай, невестушка. А мама завернет этот хлеб в полотенце и для нас спрячет. Помню, как мы на всех его делили. Жили-то не бедно, и дом хороший был. У них всегда городовой останавливался, как в деревню дела разбирать приезжал. Посмотрел он, как над мамой издеваются, и сказал ей: «Что ж ты, Надежда, такая красивая, умная, поддалась-то? Покажи им силу, у тебя вон ухваты в руках. Только не говори, что я научил». Как-то начал свекор маму бить — она вспомнила совет, схватила ухват и пригрозила дать сдачи. С тех пор к ней стали лучше относиться. Доверили даже сметану делать, сыр и творог — коров много, доили их, а молоко в бочках квасили и свиньям давали, потому что девать некуда, а сами-то ничего и не умели.

Семья Федора и Надежды Гулидовых была многодетной — пятеро сыновей и две дочери. Марфе по ошибке записали не 1925-й, а 1926 год рождения. Мама отказалась переделывать метрику, так и говорила председателю сельсовета: пусть дочка моложе будет, ей же в армию не идти.

Потом семью все-таки отделили. Надежда с Федором поставили дом, зажили, а затем главы семейства не стало. Он давно мучился язвой желудка, врачи направили на операцию. Но Федор испугался, спрятал направление в карман рубашки и никому ничего не сказал.

— Привезли его с работы при смерти. Брат увидел бумажку в кармане, прочитал и заплакал, — вспоминает женщина. — Папа мог бы еще жить и жить. Мама объявила, что мы должны старшему брату подчиняться, он теперь главный. Через какое-то время я подслушала разговор мамы с братом: он возмущался, что все ребятишки учатся, а он конюхом работает. Я только первый класс окончила, и меня на второй год оставили. Думаю: не буду больше учиться, надо семье помогать — пойду в няньки. Так и пошла. А потом уже война началась.

«Не Сашка, а товарищ боец»

В 1941 году Марфа работала нянькой у дочки учительницы, трехлетней Валечки. 15-летняя девчонка и готовила, и хлеб пекла, и стирала, и занималась с девочкой — порой круглые сутки. А учиться-то все равно хотелось. И вот она договорилась с этой учительницей, что иногда будет ходить с друзьями в старшую школу в Жердовку — село по соседству с хутором. Прямо с Валей. Где ребята помогали малышку на руках нести, где она сама шла.

— Прибегает Василь, кричит: «Мама, война началась, собирай меня в дорогу!» — говорит Марфа Федоровна. — Мама тесто замесила, коржичков напекла, и мы поехали мальчишек провожать. Целый день проторчали там, а как из военкомата они выходили — не заметили. Смотрим, по мосту через Десну мужики колоннами идут. Я увидела двоюродного брата, кричу ему: «Сашка, наших не видел?» А военный какой-то рядом стоял, говорит мне: «Теперь не Сашка, а товарищ боец. Поняла?»

Младших братьев, погодков, перед войной колхоз отправил в ремесленное училище в Москву, чтобы матери помочь, — меньше ртов кормить. Марфа Федоровна называет их «двоишки» — они хоть и погодки, но друг без друга никуда. Они вообще домой пешком пришли из столицы, обнялись с сестрами и на войну ушли. Из пятерых солдат домой вернулись двое — Василь и Николай.

Оккупация

Брянская область была оккупирована уже в самом начале войны. Немцы обосновались здесь до осени 1943 года. В 1941-м наши войска отступали и проходили через хутор Роговичи. Марфа с сестрой Любой и матерью только и успевали в колхозе работать и наших солдат кормить. Собирали им с собой еду, одних накормят — следующих ждут, хлеб пекут.

— Наш дом стоял на краю хутора, за ним только кладбище, кустарник густой и лес, — вспоминает пенсионерка. — Вышла я на крыльцо, слышу — мотоцикл едет и звук какой-то чужой. Вижу — солдат едет, а на нем каска и темно-зеленый мундир. Я бегом в дом, а он кричит по-русски: «Паненька, паненька, остановись!» У меня ноги подкосились. Он говорит: «Солдат русский есть?» Отвечаю, что есть, на фронте. «А дома?» — спрашивает. «Дома нет», — говорю. Он развернулся, уехал, а потом как пошли колонны машин и танки. Смотрю, немец по селу ходит, на дома глядит, что-то на дверях пишет. Это мы потом узнали, что он большие и удобные дома искал. К нам тоже немцы заселились, а мы втроем в закуточек перебрались. Школу заняли под штаб и больницу, в клубе тоже собирались. А которым домов не хватило, прямо в кустарниках жили. Много их было. Они как-то менялись: одни воюют — другие отдыхают. Вернутся — по домам еду соберут и давай праздновать. Яйца ели в таких количествах, как будто в первый раз в жизни видели. Кур поймают — несут маме, чтобы она ощипала, потом сами жарят в печке. Причем не на куски режут, а целиком, и рычат как собаки. И спирт пили, по-ихнему шнапс называется. Причем у нас в доме раз жили — нашу живность старались не брать, а все у соседей. Последнее-то время они пили меньше и уже не так весело. Мы поняли, что наши начали им хорошо поддавать.

Марфа Федоровна вспоминает, что сидеть и бояться особенно времени-то и не было — с утра до ночи работали в колхозе, но все равно, заслышав немецкую речь в доме, цепенели. Налицо было различие между армиями в начале войны. Оккупанты приехали как на парад — на мотоциклах, на машинах, в чистой форме, всегда начищенные сапоги, аккуратные. Только, когда зима пришла, всю их аккуратность как ветром сдуло: ловили овец, сами как могли выделывали шкуры, надевали на себя наподобие жилета. Наши солдаты отступали — шли пешком, раненые, все на себе несли, одеты еле-еле. Запомнился боец, который на себе нес тяжеленную рацию и весь был в крови — ремни стерли плечи до мяса… Мама, как увидела его, заплакала: «Да брось ты ее!..» А солдат отвечает: «Не могу, связь буду держать, помогать фашистов бить».

Среди фашистов, оккупировавших хутор, не все были звери. Встречались и относительно порядочные люди, если можно назвать порядочными людей, захвативших нашу землю. Например, в штабе, который находился в школе, жил немец, который хорошо относился к хуторянам. Скорее всего, он был переводчиком, потому что хорошо говорил по-русски. Ближе к концу оккупации он спросил Надежду Николаевну, сколько детей у нее на фронте. И когда мама ответила, что пятеро, он приложил палец к губам и сказал: «Скоро твои сыновья с тобой будут. Наши уже отступают…»

Этот же белокурый немец однажды сказал Надежде, что ей нужно заколоть свиней и кур — иначе их заберут при отступлении.

— Мама растерялась, она же не умеет колоть. Так он выбрал время, заколол нам свиней. Мы мясо заготовили. Двух поросят заколоть не смогли — пожалели. Оставили свинку и кабанчика. Для них в стайке была загородка с сеном. Когда немцы несколько дней подряд ходили по дворам живность собирать, мы с ними мысленно попрощались. А те зайдут — выйдут с пустыми руками. Мы решили, что поросята погибли. А через несколько дней я все-таки посмотрела, что же с ними. Так они со страху в солому закопались так, что их видно не было, и все это время сидели и не пикнули. А меня учуяли — завизжали что есть силы, выскочили, голодные! И вот из этих поросят потом мы разводили свиней и для себя, и для соседей.

... Шел 1943 год.

Продолжение в следующем номере.

Метки: Жизнь, Иркутск
baikalpress_id:  104 197