Чтобы утешили

Костя с Таней собрались разводиться. Полгода криков, ругани, битья посуды — Таня, легких запоев — Костя. Даже сообразили оба нечто, похожее на поход налево.

То есть до самого факта измены не дошло, но какие-то намеки прослушивались в телефонных звонках. «Можно Таню к телефону пригласить?» — мужскими басами. «Костю, пожалуйста», — звонкими девичьими голосами. Нервно, очень нервно, и местами даже психически. Наконец, слово было произнесено — развод. И началось второе действие. Да еще же бабушки проявили сознательность и забрали внука, пока родители устраивают свои бои за свободу. Бабушки, правда, тоже в тишине не отсиживались, не остались в стороне, там тоже выяснять отношения взялись — кто виноват, кто больше виноват и кто на самом деле виноват. Мальчика, пятилетнего Ваню, тягали из одного дома в другой. Ругались шепотом, иногда громким шепотом, но и на личности переходили — а ваша Таня… я всегда Косте говорила… И так далее. При этом громче всего кричали о том, что все делается ради ребенка. Чтобы он был избавлен… И прочее, и прочее, и прочее. Ванечка плакал, просился к маме с папой. По звонку очередной бабушки прибегали эти нервные мама с папой, иногда сталкивались в подъезде ненавистной тещи, ненавистной свекрови. И все по новой.

А потом же еще хотелось одобрения окружающей среды. Но вот тут Костя Таню опередил, потому что первым успел назвать своих друзей. Место, таким образом, застолбил. А Тане поэтому пришлось самой бегать по подружкам, потому что никто из подружек не хотел идти к Тане. Или нет, Таня сама не хотела звать никого к себе, потому что там, в ее доме, на кухне, засели враги. Враги в лице бывших одноклассников, однокурсников, сослуживцев и просто случайно встреченных персонажей. Сидели на Таниной любовно украшенной кухне. Там такие шторки на окнах, мягкого такого теплого сливочного оттенка, такие шторки. Она эти шторки выбирала, все выбирала, ткани искала, с мережкой. И нашла — ручная работа, между прочим. И все там, на кухне, мило, трогательно и немалых денег стоит, если все эти баночки и салфетки перевести на рубли. Это хороших денег такой интерьер стоит. Не говоря уже о шкафчиках и прочих удобствах. Но это Костя все, ладно, отдадим ему должное, тоже может, если захочет. И теперь на этой славной, уютной кухне сидят посторонние люди, лакают водку стаканами, и дым коромыслом. Хотя раньше никакого курева в доме слышно не было. Если кто когда сигаретку достанет, то все-таки там приличный табак, да еще же сразу окно открывается, вытяжка, свечку даже зажигали. Такой есть действенный способ борьбы с табачным дымом: если кто курит, то свечку надо зажигать, запах сразу как-то нейтрализуется.

А тут вся квартира пропахла дешевым табачищем и сивухой.

И ведь не встанешь грозно посреди кухни, подбоченясь, руки в боки, и не задашь этому хамью пару вопросов: «Доколе?» и «По какому праву?» А вот по такому. А они, эти гости, еще же и комментируют происходящее. Вплоть до того что обсуждают Танин внешний вид. Если она хорошо одета, причесана, то сразу о таких вот, которые только тряпками интересуются и морду красят, слова летят. А если у Тани вид больной, то и тут не отстают — конечно, говорят громко, если женщина неряха или еще какая-то некрасивая и тем более что уже совсем скоро и старая. Потому что тридцатник— это тридцатник, а вокруг полно нормальных девушек молодых еще лет. У которых еще и внешность соответствующая.

И куда там Тане подруг водитъ? Хотя некоторые подруги, может, и сходили бы к ней с удовольствием, ну, чисто поглазеть, как в театр. Но Таня сама не хочет, потому что уже устала совсем, и никакого покоя не предвидится и так. Она раньше на работе, думала, найдет понимание и сочувствие. Но на работе у них все работают, и на Таню времени совсем не остается. Вот только в обеденный перерыв, может, с кем перекинешься парой слов, и сразу все бежать — к своим тарелкам с первым-вторым и стаканам с чаем, кофе, компотом, соком и водой минеральной. Поэтому Таня пошла по своим подругам на дом. Ну, это она так думала, что у нее подруг много, а потом стало помаленьку выясняться, что никаких подруг на самом деле и нет. Потому что многие знакомые так и стали ей говорить уже не стадии телефонных договоренностей о времени встречи. Потому что место, это Таня так думала, само собой разумеющееся — в доме той или другой подруги. А эти подруги как-то стали мяться, а некоторые так вообще грубить: «Ох, Танька, мне бы твои проблемы!». Намекая, что такая ситуация, как у Тани — сплошь и рядом, и ничего выдающегося. Значит, нечего людей отвлекать от их важных занятий и дел. Сама понимаешь, двое детей. Сама понимаешь, две собаки. Сама понимаешь, ремонт. Сама понимаешь, сама понимаешь…. Таня все понимала, но ее-то кто-нибудь же мог понять? Выслушать хотя бы. Подруги, называется. Таня и на работе стала задерживаться, но там тоже не будешь до ночи сидеть. И к матери своей она ездила. Особенно когда там Ванечка как раз находился. Но у Таниной мамы свой режим. Мать Тане так и сказала: «Или ребенка своего насовсем забирай, или не отсвечивай здесь, только мешаешь. Потому что пока тут вас нет — все нормально, а появляешься — Ванечка еще больше расстраивается. Таня было вякнула, что, может, она вообще здесь у мамы поживет, в родимом доме, но мама родная подняла брови удивленно: «Мне тебя и устроить здесь негде». Руками развела.

Это в двухкомнатной квартире места нет для единственной дочери. Голову преклонить негде.

И никаких больше родственников, ну, таких, к которым можно было бы на постой попроситься. Хотя бы на время. У родственников тоже свои проблемы, свои заботы и небольшая жилплощадь. Таня пару раз в кино сходила на последний сеанс. После работы принималась по городу кружить, в каких-то магазинах толкаться. Но там тоже продавщицы наметанным глазом определяли, что эта вот конкретная Таня у них сегодня точно ничего не купит, поэтому Таню бесцеремонно гнали от витрин и вешалок с одеждой. «Или вы, женщина, покупайте, или прочь уходите», — ясно читалось в глазах продавщиц. Приходилось домой идти. А там гуляние. И ведь приходится терпеть, потому что прав на эту жилплощадь у Тани никаких, она прописана у матери, в доме своего детства, сын Ваня — тоже там. А эта квартира по документам принадлежит какой-то троюродной Костиной тетке. Пустили их пожить на неопределенное время за чисто символическую плату, точнее, просто за квартплату. И живите себе счастливо. Вот и жили. Пока не начался этот кошмар с разводом. И, главное, сейчас не вспомнить — с чего все началось, что стало причиной, почему начались крики и ругань, и оскорбления. И кто первый начал? Таня считает, что во всем виноват Костя. Костя уверен, что это Таня — виновница всех бед, приключившихся с ними.

А потом — ничего, помирились. Не было бы счастья... Костя же вот почти кого попало стал с улицы приводить — чтобы выслушали и поговорили душевно. Вот так привел какого-то паренька, давнего и забытого знакомца из прошлого. Кажется, они с ним в четвертом классе за одной партой сидели. Или в пятом? Сил друзья не рассчитали, аргументов не нашли, принялись ругать и скандалить, паренек и засветил хозяину в глаз. А потом во второй. И еще добавил. А потом и пошел себе, оскорбленный в лучших своих ностальгических чувствах. Так что когда Таня вернулась домой, то увидела Костю с таким лицом, с таким… Что ей ничего не оставалось, как начать оказывать ему первую помощь. И она так ловко обработала ему раны, наложила каких надо компрессов и где надо, ловко разукрасила, что  йодом, а что зеленкой. И мазью «Спасатель» поверх пейзажа. Для глянца. А Костя только благодарно охал. Потом она все убрала, посуду, пол перемыла, полотенца в стирку закинула, самого Костю переодела в чистое, еще и сварила что-то на скорую руку. Бульон из курицы. Принялась еще его кормить практически ложкой — за маму, за папу.

Это же такое естественное движение женского сердца — в каждой женщине оно бьется — сердце медсестры запаса.

Если завтра война, если завтра в поход. Бойцов-подранков утаскивать с поля боя. Потерпи, миленький, сейчас до госпиталя доползем. А боец только шепчет пересохшим ртом слова благодарности: «Спасибо, сестрица, спасибо». А на следующий день обе бабки внука Ванечки свалились с простудой и высокой температурой. Обе и одновременно. Поэтому Таня и понеслась вызволять ребеночка Ваню, чтобы он там не нахватал микробов и бацилл заразных. И ребенок был водворен по месту своего постоянного проживания. Он, конечно, обомлел от разукрашенной во все цвета радуги папашиной физиономии, но так даже и лучше, потому что это был такой воспитательный момент для самого Кости. То есть Костя вдруг так застыдился всего происходящего. И это он первый сказал жене Татьяне: «Прости за все!» А Татьяна его стала перебивать: «Это ты меня прости!»

Так что когда на следующий вечер в их дом потянулись стайкой веселые мужички, требуя продолжения банкета, Костя им сказал строгим голосом, что все банкеты закончены навсегда. И всем спасибо за внимание. Мужички еще пошумели на лестнице, а потом и двинулись себе кто куда дальше — искать другого пристанища и приюта. И где другой такой теплый дом еще. Где вот так, чтобы сердце у кого в раздрае, на душе маята, чтобы этого человека утешить. Полно их, кстати, домов этих. Целые кварталы, районы и поселки городского типа. Города, страны и континенты. Ждут там, чтобы утешили. Бутылочки — бульк, бульк, стаканчики — звяк, звяк: «Ну, будем! За все хорошее…»

Загрузка...