Чернобыль: смерть без цвета, запаха и звука

Спустя тридцать лет после аварии на четвертом блоке ЧАЭС ликвидаторы вспоминают детали самой масштабной техногенной катастрофы XX века

Взрыв атомного реактора произошел 26 апреля 1986 года. Тысячи людей со всего Советского Союза отправились в Чернобыль, чтобы ликвидировать последствия аварии и не допустить нового взрыва, который превратил бы большую часть Украины и Белоруссии, а также значительную часть России в радиоактивную пустыню. Среди тех, кого впоследствии назвали ликвидаторами, был житель Черемхово Петр Александрович Бочаров.. 

У бывшего инженера-геофизика до сих пор хранятся архивные фотографии и документы, а сам он не может забыть шокирующие подробности своей командировки.

Враг-невидимка

— Когда мы приехали туда, мне стало жутко, — вспоминает сегодня Петр Александрович. — На первое время нас поселили в детском садике в самом Чернобыле. Дома пустые, все брошено, в садике игрушки валяются... На следующий день отправились в соседний городок Припять в трех километрах от АЭС, где до этого жил обслуживающий персонал и его семьи. Там все дома целые, но ни одной живой души! Входишь в квартиры — и кажется, что здесь только что кто-то был: на столах стоят сковородки с засохшей едой, вещи разбросаны… И машины стояли бесхозные — жуткая картина апокалипсиса…

По специальности Петр Александрович Бочаров радиационный инженер-геофизик. До командировки в Чернобыль работал в Читинской области, в городе Краснокаменске, на предприятии по добыче и переработке урана, куда попал в 1984 году по распределению после учебы в Иркутском политехническом институте. О том, что выбрал непростую специальность, говорит, ни разу не пожалел.

— У меня к тому времени уже семья была, — рассказывает он. — В стране кризис, все по талонам, ничего не достать... А в Краснокаменске нам сразу квартиру дали. В магазинах там и сыры, и колбасы, и сгущенка, и фрукты — все продавали. При этом повышенный радиоактивный фон был только в шахтах и не представлял для населения опасности. И если честно, то за время пребывания в Чернобыле я получил куда больше облучения, чем за 12 лет работы в шахтах…

Петр Александрович вспоминает: известие о предстоящей командировке в Чернобыль воспринял как должное. Одним из условий для ликвидаторов было наличие как минимум двоих детей. А у него уже подрастали мальчишки — 3 и 5 лет. Он понимал, насколько необходима сейчас на ЧАЭС работа именно специалистов — тех, кто осознавал серьезность ситуации и знал, как нужно реагировать.

— Пышных проводов мне не устраивали, — продолжает он. — Казалось, обычная командировка — надо так надо. Работали на ЧАЭС посменно: те, кто набрал максимально допустимую дозу радиации, уезжали, а на их место назначали других. Вот и мне надо было сменить человека в июле 87-го. Правда, уже сегодня, оглядываясь назад, я понимаю, что даже мы, знатоки, во многом действовали неправильно, ошибались и рисковали собой.

Полки добровольцев прибывали в радиационную зону из Прибалтики и Средней Азии, с Северного Кавказа и Дальнего Востока, из Москвы и Ленинграда. Геофизики, радиометристы и инженеры-экологи знали, что враг невидим и что границу опасной и безопасной зон можно нащупать только приборами. Эти границы, шаг за шагом, и устанавливали дозиметристы.

 — Безвредный для здоровья фон составляет от 15 до 19 микрорентген в час, а в Чернобыле в зоне поврежденного реактора фонило до тысячи рентген, представляете?! А люди ничего не понимали — ощущений-то никаких! Я лично всегда ходил с включенным дозиметром — не только в опасной зоне. Однако многие из числа ликвидаторов его даже не включали. А то и вовсе, бывало, сядут и курят прямо возле расплавленных кусков графита, которые вылетели из реактора при взрыве. Даже не понимают, что смерть не просто с косой возле них стоит, а уже над шеей ее заносит…

По официальным данным, в Чернобыле от критической дозы облучения погибло порядка 10 тысяч человек — и сразу на месте, и позже, на больничной койке, от лейкемии и онкологии.

— Еще до моего приезда, 7 ноября 1986 года, кто-то из начальников додумался дать распоряжение повесить на вентиляционной трубе рядом с четвертым реактором советский флаг, — продолжает Петр Александрович. — Устроили демонстрацию, двое наверх полезли. Дело-то они свое сделали, и один даже умудрился спуститься — он умер позже, в больнице, а второй скончался прямо на площадке. И это не удивительно: радиационное излучение в зоне поврежденного реактора превышало тысячу рентген, а они провели там не меньше часа…

Кошки, собаки и другие мутанты

 Петр Бочаров работал начальником оперативной группы дозразведки. В его задачу входило измерение фона (который постоянно менялся) в месте работ по дезактивации. При взрыве четвертого энергоблока куски бетона, стали, арматуры и осколки графитовой кладки реактора разнесло по всей станции и даже за ее пределы. На этой территории кишел человеческий муравейник — люди практически вручную собирали радиоактивный хлам. Между тем, поясняет Петр Александрович, от радиации может спасти либо расстояние, либо защита в виде бетонных стен или свинцовых пластин. Одним из таких защитных постов в самой опасной зоне был бетонный бункер, в котором собирались люди перед выходом.

Выглядел процесс уборки на ЧАЭС так. Боец переодевался в защитный костюм, ему указывали на кусок графита на промплощадке размером с футбольное поле. Работали по секундомеру. Два-три человека с лопатами одновременно должны были пробежать до графита за 15 секунд, подхватить его на лопату и за следующие 15 секунд донести до края крыши, где стоял огромный контейнер для радиоактивных отходов. Сбросить смертоносный груз в него — и бегом обратно еще за 15 секунд.

— Перед этим я делал замеры фона, а после возвращения раздавал время отработки ликвидаторов, — говорит Петр Александрович. — Некоторые из них работали всего по 1—2 минуты в день, в основном же по 5—10 минут. Дело в том, что каждому из военных — всего там работало около 300 тысяч солдат — за три месяца работы полагалась норма в 10 рентген, в то время как мы, специалисты, изначально подписывались на 25. Надо было рассчитать дозу облучения так, чтобы никто не получил всю свою норму за первые же дни. От этого и зависело время работы.

Для замеров все ликвидаторы носили с собой накопительные дозиметры. Одни выдавали на день, чтобы отслеживать полученное излучение в опасной зоне. Другие находились на теле в течение недели, чтобы можно было фиксировать радиацию, полученную вне зоны ликвидации, и суммировать данные.

— При этом на общий фон мы уже не обращали внимания, — продолжает свой рассказ Петр Александрович, — помню, на второй день своего пребывания в Чернобыле вышел я на улицу, слышу — что-то в траве шуршит. Смотрю — ежик! А я же из Сибири — в Усть-Илимске вырос, ежиков пару раз всего видел. Взял его на руки, иду счастливый… Вхожу в помещение, и тут стационарные дозиметры на входе как начали верещать! Замерил — от ежика тысяча рентген идет! Я глазам своим не поверил… Но ежика срочно унес подальше.

Позже стало понятно, что радиоактивный ежик — далеко не самое страшное.

— Все, что говорят про мутацию в зоне аварии ЧАЭС, правда! — подтверждает мой собеседник. — Все животные, которые нам попадались, бегали облезлые, с лысыми животами, кошки и собаки. Растения тоже менялись: ели искривлялись, у дубов вырастали огромные листья, даже у сосен, которые могут выдерживать облучение в тысячу рентген, порыжели иголки. Нас это, правда, не особо пугало. Мы только комаров боялись, даже спали в самодельном шатре.

«Алюминиевые огурцы на брезентовом поле»

Несмотря на доказательства присутствия невидимого врага, самым трудным было переломить обычное сознание людей, заставить понять их, что противника не видно и не слышно, но он поражает все.

— Даже специалисты порой позволяли себе ошибки, — вспоминает сегодня Петр Александрович. — Для многих они стали роковыми. Однажды мы, четверо дозиметристов, спустились в подвал четвертого реактора, где висели связки твердотопливных элементов — главные элементы  реактора, содержащие ядерное топливо. Я с напарником по одной стороне пошел, а вторая группа — по другой. В итоге они вышли как раз под разлом, получили смертельную дозу излучения. В другой раз мы решили заглянуть в сам реактор, любопытно стало… Решились, наклонились, и тут нас как будто ударило — невидимым, но мощным потоком излучения, температуры и пыли.  У меня потом несколько дней нестерпимо жгло глаза. Кстати, когда попадаешь под столь мощное излучение, начинаешь задыхаться, как будто не хватает кислорода, и пот льется, словно в бане находишься.

Однако это еще не самые странные эксперименты (по-другому и не скажешь), которые ставили над собой люди в зоне аварии на ЧАЭС. Так, например, в охлаждающем озере рядом с атомной электростанцией плавали сомы и караси. Так вот их ловили удочкой и… ели.

— А однажды прибегает начальник 4-го района и притаскивает огромный такой огурец, — вспоминает Петр Александрович. — Спрашиваю: откуда? У нас ведь магазинов не было, всю еду нам готовили отдельно. А он: «Да мы там теплицу поставили!» — «Где?!» — «Да прямо на одной из площадок возле поврежденного реактора». Пошел я посмотреть — и правда: теплицу из палок сделали, обшили полиэтиленом. Огурцы росли со страшной силой…

Как это сказалось на каждом отдельно взятом человеке, уже и не узнать. Сейчас ученые утверждают, что «нормы» облучения не может быть вообще и даже маленькая доза опасна для организма. Тем не менее считается, что в год для человека допускается 5 рентген — столько суммарно можно получить за год без вреда для здоровья. Петр Александрович Бочаров прожил в Чернобыле 4, 5 месяца вместо положенных трех. Ему никак не могли найти сменщика, и он каждый раз добровольно подписывался на все большие дозы облучения. В результате за это время получил 53 рентгена.

— Как здоровье?

Сегодня на этот вопрос 58-летний черемховец отвечает с улыбкой:

— Про это вы лучше у жены спросите! А если серьезно, то после возвращения домой я лишь однажды съездил в санаторий, чтобы восстановиться. Как видите, жив-здоров, даже все волосы на месте… Но теперь я понимаю, что мне крупно повезло — и со здоровьем, и с психологическим настроем: когда нет страха, организм как-то быстрее восстанавливается. Помню, со мной один мужик напросился в особо опасную пятикилометровую зону. Сам он жил в бытовой — по периметру 30-километровой зоны АЭС стояли полки со всей страны. Объяснял: а то приеду домой и рассказать будет нечего. Ну свозил я его в Припять, к зданию АЭС. На реактор он, правда, подниматься не стал. Сделал фотографию на его фоне и уехал. Так вот ему одной этой поездки хватило, чтобы заболеть: после этого он 4 месяца по больницам валялся...

Человек познается в беде

Любопытный факт: там, где люди выращивали огурцы, не всегда выдерживала даже техника.

— Чтобы самим лишний раз не попадать под облучение, наши умельцы соорудили механическую радиоуправляемую коляску с дозиметром, — рассказывает Петр Александрович. — Сами корпус для нее сварили. К моему приезду она, правда, уже не работала — упала с крыши. А еще раньше сломался другой робот, заводской, привезенный из Японии: электроника не выдержала.

Одно из изобретений ликвидаторов — защитные трусы, которые мужики «шили» себе из листового свинца. Сложно сказать, насколько они были эффективны, ведь известно, что радиацию излучала даже грязная одежда, которую снимали после очистки территории станции. И что облучались даже люди, которые занимались ее обеззараживанием.

— Хуже всего, что приборы, которые выдавались, зачастую не отражали реальной картины, — продолжает Петр Александрович. — Некоторые из офицеров, работавших с солдатами, служили в химвойсках и знали про эти последствия облучения. Себя-то они берегли, а вот солдат… Однажды иду я в районе деаэраторной установки, где солдаты скидывали мягкую кровлю из битума, в который впиталась радиоактивная гадость. Они снимали кровлю, рубили ее на куски и складывали в машину. Иду, смотрю — стрелка на моем дозиметре начинает резко ползти вверх. Тут же солдат стоит с дозиметром. Я спрашиваю: «Что у тебя показывает?» А у него на табло 20 рентген вместо реальных 200! Как так? Ну-ка, покажи датчик, говорю. Вытаскивает, а он у него в свинце! То есть датчик облучается по минимуму, в то время как люди получают по полной. Я тогда солдат тут же прогнал, написал докладную. Остается только догадываться, сколько молодых пацанов так пострадало…

Радиоактивный мусор, который собирали по всей станции, подлежал захоронению. Для этого выкапывали ямы, обкладывали их свинцом. Всего было захоронено более 4 тысяч кубических метров радиоактивных материалов. Там же оказывался и весь транспорт, который утилизировали, когда он начинал фонить сверх меры.

— Там я четыре машины сменил, — говорит Петр Александрович. — Вообще, мы их брали в Припяти — это были личные автомобили жителей. Помню, на пристани стояло машин очень много — «Волги» и «Жигули», на вид совершенно целые, исправные авто. А однажды ночью к пристани подошла баржа, на которую их погрузили и увезли в неизвестном направлении. Вроде как бесхозные машины, вот их и угнали. Между тем металл вбирает в себя радиацию как губка и потом излучает ее столько, сколько существует. И ведь потом эти машины где-то по России бегали! Кто-то ездил на них и, несомненно, даже не догадывался о причинах своего плохого самочувствия…

Еще один факт по сей день удивляет Петра Бочарова: рядом с законсервированной стройкой 5-го и 6-го реакторов стоял дом, в котором жили старик и старуха. Что во время аварии, что после — свой дом они так и не покинули. 
— Мы разговаривали, и дед говорил: «Ну куда я поеду…» — вспоминает Петр Александрович. — Говорил: «Мне все равно недолго осталось, и у меня здесь куры». А между тем куры у него все общипанные были — ужас!

И спустя годы страшно

После возвращения из Чернобыля Петр Бочаров приступил к своей обычной работе в краснокаменских шахтах. Правда, для того чтобы вернуться, ему пришлось сделать липовую справку и занизить полученное облучение до 11 рентген. Иначе к работе его не допустили бы. Чуть позже, в 1991 году, вышел первый закон, по которому чернобыльцам определили льготы.

— С тех пор он уже много раз изменялся, — говорит Петр Александрович. — Сейчас дают лишь 400 рублей на оздоровление и возможность платить 50 процентов за коммунальные услуги.

В 1997 году по семейным обстоятельствам Петр Бочаров вместе с семьей переехал в Черемхово. Работал в геологоразведочной партии, потом в районной администрации — заместителем мэра района по ЖКХ. Сейчас на пенсии. Все время посвящает огороду да рыбалке, которой увлекается еще с детства.

— Да я и раньше сознавал, что размеры беды преуменьшались, — говорит он сегодня. — Но надо понимать, что мы выросли в совершенно другой стране. Тогда нам был присущ патриотизм. По-настоящему жутко мне стало лишь однажды — в 1991 году. Я приехал в Москву, в экономическую академию им. Орджоникидзе, на курсы повышения квалификации: у нас на комбинате хотели сделать службу по продаже урана. Жили мы в общежитии Московского железнодорожного института, рядом с которым находится кладбище. Был родительский день, и я решил пройтись по кладбищенской аллее. Вот тогда мне и стало не по себе. Когда я увидел многочисленные плиты с фамилиями знакомых мне москвичей, с которыми я работал на ЧАЭС бок о бок…

P. S. Последний блок Чернобыльской АЭС остановили лишь в 2000 году. Внутри возведенного над разрушен-ным реактором саркофага уровень радиации и сегодня достигает тысяч рентген.