Бубен шамана

Пред­ла­га­ем ва­ше­му вни­ма­нию но­вую руб­ри­ку — «Пи­са­тель из на­ро­да».

Пока она бу­дет экс­пе­ри­мен­таль­ной. Час­то при­хо­дит­ся слы­шать, что лю­дям на­до­е­ло чи­тать чер­ну­ху, что хо­чет­ся чегото и для души. Мно­гие из вас пи­шут расс­ка­зы. Зна­ем, что жи­вут в ок­ру­ге ав­то­ры са­ти­ри­чес­ких и юмо­рис­ти­чес­ких про­из­ве­де­ний. И пусть про­фес­си­о­на­лы ска­жут, что расс­ка­зы эти на­ив­ны, что ав­то­рам еще нуж­но под­рас­ти, на­бить руку, но зато нам, мест­ным жи­те­лям, при­ят­но уз­на­вать в этих про­из­ве­де­ни­ях род­ные мес­та, зна­ко­мых, лю­дей, жи­ву­щих по со­седст­ву.

Отк­рыть руб­ри­ку хо­чет­ся расс­ка­зом Алек­санд­ра Ков­ша­ро­ва — жур­на­лис­та, че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го зна­ют во всех до­мах Аларс­ко­го райо­на. Алек­сандр Афа­насье­вич ни­ког­да не ле­нит­ся отп­ра­вить­ся в даль­нюю ко­ман­ди­ров­ку, вы­е­хать в пло­хую по­го­ду, зная, что предс­то­ит по­езд­ка по раз­би­той до­ро­ге. И все это толь­ко для того, что­бы вов­ре­мя сдать в ре­дак­цию ма­те­ри­ал. Вот в та­ких по­езд­ках и за­ро­ди­лись у него сю­же­ты, ко­то­рые в статьях не умес­тишь. Га­зе­та у нас не­боль­шая, по­э­то­му расс­каз бу­дет раз­ме­щен в трех но­ме­рах еже­не­дель­ни­ка.

Настроение упало до самой Хайрюзовки — последней деревушки в море тайги по нашей стороне.

Составляли ее два барака, десяток изб, в которых проживали семьи таежников на берегу лесной речки. Берега эти утонули в жгучих и непроходимых зарослях дикой смородины, жимолости, разновозрастной поросли черемухи и бог весть каких еще растений, начиная от пихты с сосной и заканчивая стланиками. Все это великолепие было скреплено буреломом, когда переспелые стволы лиственниц, сосен, елей во время непогоды с грохотом летели через речку, образуя природные переходы на другую ее сторону. Так что по берегам речки сильно не походишь, потому охотничьи тропы до зимовий были проложены выше, через сосновые боры, в подстилках мха которых грелись брусника и толокнянка, скрывая своими листьями от любопытных глаз желтые маслята и сухие грузди.

Хайрюзовка оказалась мертвой. Часть домов была разобрана и вывезена, с других сняли шифер и выдрали полы с потолками, и теперь они пустыми глазницами окон смотрели на белый свет. Кругом уныние, запустение, сорванные с петель двери домов, настежь раскрытые калитки усадеб, давно впустившие беду в свои ограды. Одна крапива в рост человека радовалась возможности почувствовать себя хозяйкой на долгие десятилетия. Даже деревенская дорога успела зарасти подорожником, свинороем и луговым мотыльком. Навевая тоску, один лишь ветер до одури наигрывал разбитой форточкой, раскачивая ее на ржавых петлях на одном из уцелевших окон крайней избы.

— Тут даже комаров нет, — удивился Гнедька, — давай отсюда…

Отъехали еще на десять верст, свернули в красивейший и чистый сосновый бор, благополучно миновали довольно большой участок заболоченной местности и вырвались на следующий хребет уже другого бора. По молодости я был здесь один раз и знал, что на этом месте всегда хорошо росла черника. Встретила нас лесная избушка, давно обжитая. По одному ее виду можно было судить, что народу здесь побывало много, но гостили люди, а не свиньи, как это часто бывает. Об этом свидетельствовали порядок, ухоженность, большое количество пепла на месте костра, с любовью сооруженные стол, лавки для сидения, хоть и сделанные из подручных материалов. А отсутствие окурков, стекла и пустых банок говорило о культуре этих людей, их желании еще раз побывать на этом месте, которое считали родным домом. Даже рядом стоящие деревья не были срублены на дрова. Отаборились и мы. Развели костер, поставили на стол нехитрую снедь. Майор в отпуске, Гнедька сходил за своими продуктами. Любопытства ради я отошел немного от зимовья и сразу же угодил в нетронутые заросли глядевших на мир многочисленными черными глазами ягод. Черника! Расхотелось даже идти к столу, но компания есть компания, традиция есть традиция, а они живы сплоченностью. Вечер посвятили незабываемым впечатлениям, радости от общения с природой и уже в совершенно новом качестве ушли в объятия теплой и ласковой августовской ночи.

С раннего утра, несмотря на обильную росу, бросились на сбор ягод. За день каждый набрал без малого по два ведра. Больше жадничать не стали. Вечером снова гостеприимный стол пригласил продолжить тему начатого вчера разговора. Беседа оказалась гораздо оживленнее, ибо настроение от удачной поездки летало выше сосен. Прохлада родниковой воды, таинственный шепот листвы, потрескивание раскаленных углей костра и испеченная в золе картошка согревали душу, бодрили и наполняли весельем сердца. Добротно сложенное зимовье, крепко сколоченные нары, устланные высохшим мхом, слепочек оконца и железная печь на земляном полу стоили больше, чем отдых на дорогущем курорте.

Не зря же эта поездка так крепко сохранилась в памяти.

Аккуратный в разговоре и поступках Баир ранним утром, набрав воды, достав из аптечки бритвенный прибор, пристроился у автомобильного зеркала побриться и привести себя в божеский вид. Напевая мотив простой песни, он уже заканчивал несложные и привычные манипуляции по удалению недельной растительности на лице. Вдруг исчезли все звуки, не стало слышно пения птиц, замерла жизнь со всеми красками и своим присутствием в этой жизни. Как будто холодной изморозью покрылась зеркальная поверхность стекла, могильным холодом повеяло от обычного зеркала, и через мгновение, вместо своего Баир увидел лицо того старца, который сопровождал нас в начале поездки от степей Алари. Плотно сжатые губы, впалые щеки с редкими, чуть рыжеватыми жесткими волосами, седые брови, наехавшие на черную пропасть глаз, спрятанных в бездонную пустоту потустороннего мира, что веяли вечным покоем.

Головной убор, какой надевали древние шаманы, грозно подчеркивал суровый вид старца. Наконец губы его шевельнулись, и, скорее всего, внутренним чутьем Баир уловил:

— Домой… Домой… Скорее…

Через шесть часов наш уазик уже стоял у ворот Николая Алексеевича. Погрузив фляги с голубицей и наскоро попрощавшись, поблагодарив его и жителей родной деревни за гостеприимство, мы тронулись в обратный путь, обсуждая сбивчивый рассказ Баира, который еще в лесу отважился сказать правду. Выходило, что с давних времен в его роду были шаманы, имелись родовые деревья и многое другое, что положено.

— Не зря он ходит за мной, — сделал вывод водитель, не забывая следить за дорогой.
Аларский район. Ходко переваливаясь с пригорка на пригорок, измученный дальней дорогой наш уазик упрямо убегал от закатных лучей солнца. За день небесное светило так нагрело широкую степь, что открытые форточки машины пропускали обжигающий жар, а не прохладу.

Чуть в стороне от проселочной дороги, в низине, ближе к одиноко стоящим столбам, по которым угадывались какие-то строения, к высохшему руслу некогда бившего здесь родника, показались два человека, одетых в темную камуфляжную форму. Склонив головы, они, казалось, тщетно искали потерянное.
 

— Здесь раньше, в древности, стояло бурятское селение, — обронил глухие слова Баир. — Не иначе родственники.

Лихо крутанув баранку, Баир подкатил к камуфляжникам, обдав тех пылью, нагретым и потревоженным воздухом, смешанным с парами отработанных газов от двигателя.

Вышли из машины все, делая вид, будто решили отдохнуть и перекурить да размять ноги, хотя сами с нескрываемым любопытством рассматривали тех, кто заинтересовался землей и памятью живших здесь людей.

Перед нами стояли два солдатика: ничего особенного ни в одежде, ни в лицах, если бы не современные металлоискатели в крепких юношеских руках.

— Шо, хлопцы, заминировано? — с ехидцей спросил Гнедька. — Дай побачу…

Он склонился над прибором по обнаружению в земле всевозможного металла. Рослый солдатик в форме, но без знаков отличия легко отстранил того в сторону.

— Нельзя. Казенная вещь. Нам за них головы открутят.

— А здесь чего ищете?

Ни слова не говоря, солдатик выудил из многочисленных карманов кожаный кисет, в каких раньше заядлые курильщики хранили самосад или махорку, вынул из него горсть монет. Даже по первому взгляду было понятно, насколько древние эти знаки. Одни позеленевшие, другие с синим отливом, покрытые вековым налетом, потерянные в разное время и при разных ситуациях, явились на свет божий благодаря стараниям таких вот солдатиков.

— Это ж сколько им лет? — нашему удивлению не было конца.

Бережно брали эти древние монеты и с нескрываемым, почти детским любопытством рассматривали чеканку, выгравированные силуэты лиц, даты, вензеля, буквы.

— Это все для себя? — задали вопрос.

— Если б для себя, — усмехнулся солдатик и вновь достал полпригоршни уже других монет. —

Мы даже цены им не знаем. На черном рынке тоже…

— А для кого?

— Для отцов — командиров части. Они и металлоискатели выдали. А нам чего? Служба идет. Обещали не обидеть в званиях и домой хорошие отзывы и благодарности отписать.

— Шо, все паразитам отдаете?

— Да не, — замялся солдатик, — кое-что и себе оставляем…

Видя наши вытянутые лица и желая произвести эффект, солдатик поднял штанину армейских брюк и из-за голенища берцев выудил другой мешочек, но только совсем маленький. Дернул за капроновый шнурок, открыл его и на загоревшую ладонь высыпал содержимое. Косые лучи заходящего солнца ослепительным блеском заставили вспыхнуть червленое золото монет, сломанных сережек, чуть тронутых временем серебряных украшений с камнями.

— Убери, — попросил Баир. — Глаза слепит от желания иметь их у себя. Убери, пожалуйста.

Гнетущую тишину той минуты нарушил звонкий голос второго солдатика, который отрешенно стоял поодаль и постоянно пытался что-то сказать:

— А я вчера чего отыскал!

И заторопился рассказывать, будто боялся, что его перебьют.

— С утра одни черепки битых чугунов попадались да хлам, прибор ведь свой голос имеет на разное железо, — захлебываясь, говорил боец. — А тут на разные голоса давай насвистывать. Начал обкапывать землю саперной лопатой и вырыл… че, думаете?

Видя, что слушатели и не пытаются отгадать предмет находки, сдался:

— Хрень какую-то с колокольчиками… Да вон она, на пне лежит. Кому она нужна-то?..

Вмиг побледневший Баир, ни слова не говоря, бросился вниз к корявым и тощим березкам, среди которых действительно находился трухлявый пень, заросший травой, и дрожащими руками поднял с него шаманский бубен. На нем сохранились все орнаменты по бересте, резные символы; время пощадило и выделанную кожу, что была натянута на обруч. Тряхнул бубном и несколько раз ударил по нему рукой. Шаманский атрибут издал непередаваемые звуки, которые вобрали в себя треск падающего от старости дерева, гул дальнего раската грома, стон разбивающихся об острые камни перекатов воды.

— С собой возьму, — прошептал Баир. — Я знаю, чей это бубен.

С этими словами он и правду пошел к машине и, открыв багажник, бережно уложил реликвию. Достал вещмешок с продуктами и походный чайник, влил в него из фляги родниковой таежной воды и со всем этим грузом вернулся назад.

— Давайте быстро огня, ужинать будем.

Солдатики, будто получив команду, бросились собирать хворост. Принесли свой солдатский вещмешок, а на плащпалатку высыпали все его содержимое: тушенку, сгущенное молоко, хлеб, рыбные консервы, колбасу, напитки, кофе, сахар.

— Ничего себе, как вас отцы-командиры снаряжают! — улыбнулся Колька. — Видать, и вправду дело прибыльное — копаться на старых стойбищах.

Походный чайник еще не совсем расплевался из носика кипяченой водой, а молодые люди жадно принялись за еду. Разлили по кружкам чай, добавили молока и с новой силой налегли на продукты. Вмиг налетевший порыв холодного ветра прочь отбросил пустой чайник, нарезанный хлеб с колбасой, разметал конфеты. И тут же раздался ужасающей силы раскат грома.

— А где тучи?

Все с удивлением уставились на чистое небо.

Бледный Баир молча отошел от потухшего костра, подобрал чайник и сказал:

— Снова разожгите… Я воды принесу…

Однако вернулся ни с чем.

— А бубна нет, — объявил Баир.

— Кто взял?

— Да успокойтесь, чей бубен — тот и взял.

И немного погодя добавил:

— Он его так долго искал…

Иллюстрации: 

baikalpress_id:  83 327