Без малого век

Нина Федорова родилась во время Гражданской войны, дважды пережила голод, разруху, но сохранила веру в добрых людей и чувство оптимизма

Накануне майских праздников в редакцию позвонила женщина, попросила забрать у нее дорогие сердцу книги. «Школьники не берут — говорят, написаны еще в Союзе были, нам такие не подходят. Как
не подходят — это наша история! Мне уже 97 лет, но не подумайте, что я выжила из ума. Стараюсь быть в курсе событий, постоянно читаю газеты, только слух стал подводить», — объясняла Нина Егоровна Федорова.

Иркутянка намеревалась передать в библиотеку шесть томов о Второй мировой войне. Решив помочь читательнице, корреспондент не удержался от вопроса: из всей большой библиотеки почему так дороги именно эти книги? Озвученный вслух, он стал началом рассказа замечательного человека, прожившего на белом свете почти век.

Из хаты в цветах

Нина Егоровна родилась на Днепропетровщине, в маленькой украинской деревеньке, где ни улицы, ни переулка. Мама была женщиной с характером: выданная в 16 лет родителями за богатого пьяницу, вскоре сбежала от него, нанялась домработницей в дом к учителю.

— Хозяин работал в сельской школе, жена у него была тощая, а мама моя… не спичка. Он жену заставлял каждый день пить стакан сливок, она не хотела. «Таня, выпьешь?» А Таня выпивала, — вспоминает детство Нина Егоровна. — Отец слыл мастером на все руки, мастерил маслобойки, починял кадушки, в колхозе работал.

Неграмотная мать сумела с детства привить вкус к прекрасному: на побеленных снаружи стенах хаты Татьяна рисовала большие красивые цветы на зависть соседям, научила рисовать и дочку. Нина Егоровна, даже не изучая живопись, сама научилась прекрасно писать акварелью: многочисленные пейзажи с репродукций и портрет Пушкина ее авторства украшают сейчас небольшую квартиру. А сколько хранится на антресолях…

Пережив в раннем детстве на Украине голод 1921 года, уже в школе пережила второй. Это закалило характер девушки, но подкосило здоровье родителей. Мать скончалась в 1937-м. Когда Нина окончила десятилетку, устроилась секретарем в райком партии, а через год родила первого сына — Леонида. Гражданский муж Иван (по словам Нины Егоровны, расписываться тогда было немодно) работал в военкомате. Весной 1941-го его командировали в Молдавию поднимать сельское хозяйство. Там семья встретила войну.

Жизнь в Поволжье

Ивана отправили на фронт, откуда он не вернулся, а Нину с сыном эвакуировали на родину.

— Сказали: ничего не берите, дадут поезд-литер. Я все бросила, схватила трехлетнего Леню и побежала. Хоть пальто прихватить догадалась, потому что никаких литеров не оказалось, Кишинев уже бомбили, и нас повезли в товарных вагонах, — заново переживает те ужасные моменты женщина. — Я затолкала сына в вагон, узел с вещами остался на перроне, поезд тронулся, я за ним, в последний вагон меня затащили на ходу. К сыну я перебежала уже на следующей станции. В узле — одна одежда. Сын шепчет: «Я кушать хочу». А у меня ничего… Одна добрая бабушка поделилась с нами пирожками.

Когда приехали — оказалось, что из Киева тоже пора бежать. Опять в телячьи вагоны. Дали в дорогу по 5 килограммов сахара и консервы. Ехали две недели, потому что югом ехать было нельзя — его уже занял враг, так что повезли севером, через Харьков.

Украинцев привезли в Поволжье, откуда в спешном порядке вывезли немцев. Деревня опустела буквально за одну ночь. В брошенных домах остались вещи, расколотые кем-то котлы, пшеница.

— В амбарах хранился урожай — приехали мы в сентябре как раз, — рассказала Нина Егоровна. — Расквартировали нас по одной семье в дом. Продуктов не было, но мы же коммунисты — ни зернышка не взяли. У Нины Егоровны был аттестат за мужа-военного — 400 рублей в неделю. На эти деньги можно было купить 100 граммов масла или пачку чая. За мужскую рубашку жители соседней деревни Усатово давали маленькую тыковку или немного пшеницы — одним словом, обдираловка. Скотина из пяти ферм деревни — овцы, свиньи, лошади, козы — вскоре отощала и попадала. Корм был далеко в степи, ездить туда было не на чем, помощи ждать было неоткуда, хитрые казахи привозили переселенцам лишь остатки, которые скотина сметала вмиг.

Скоро и мясо забитых животных подошло к концу, оставалось только сушить, молоть в муку терпкую, забродившую в силосной башне рожь и варить из нее жидкую кашицу. Такой она тогда казалась сладкой!

Вскоре похолодало, а топить в степи тоже оказалось нечем — сожгли весь бурьян. Затем стали переселяться в дома по нескольку семей, а свободные дома разбирать на растопку. Заборы, ставни, двери, а затем и крыши пошли в дело.

Из Астрахани шли куда-то поезда с солью, она падала по пути из вагонов, селяне ходили и собирали ее — в магазинах ничего не было, даже спичек.

— Утром рано выйдешь: во‑о-он там дымок. Берешь совок и идешь за угольком, просишь, — объяснила рассказчица. — Там степь, сильные ветра, холод. Проезжала мимо по железной дороге полевая кухня, стояли они, наверное, с неделю, машинист мне оставил теплые фуфайку и штаны. Это меня, наверное, и спасло.

Два года прожили Нина Егоровна с сыном в степи, и при всех лишениях жаловаться было не на что: практически с фронта их увезли живыми и невредимыми.

«Вон сидит невеста»

Почти день в день осенью 1943 года семейство вернулось в родной Покровск. После войны оказалось, что в Молдавию за учетной карточкой партработника надо ехать самой. Оставив сына у знакомой, Нина Егоровна отправилась за документом, но решила задержаться в Лапушино на три месяца. На работе она и познакомилась с будущим супругом.

Петр Федоров родился в селе Голуметь Черемховского района, прошел учебку и был отправлен на фронт. Но эшелон разбомбили, раненого Петра отправили в госпиталь, и на фронт он уже не попал. Мужчину оставили в парткоме, идеологической работе тогда уделяли первостепенное значение.

— После одного праздничного вечера он пошел меня провожать и начал: «Давайте дружить…» А я: «Какого черта! У меня сын растет, кому это надо?» — вспоминает Нина Егоровна. — И вот собрался уезжать он домой, в Сибирь, на прощальном вечере кто-то выразил сожаление, что не успели его тут женить. Он встал и ответил: «Да я хоть сейчас, женюсь, прямо здесь! Вон сидит невеста!» И принародно на меня указал. Что было делать?..

Вместе с новоиспеченным мужем они покинули Молдавию, но поехали не в Черемхово, а на Украину. Пожили и поработали в Покровске, затем в Чистяково, в управлении угольного треста. Но Петру из Сибири вновь пришла тревожная телеграмма от матери: брат заболел, надо помогать. Он уехал, но не вернулся, Нине Егоровне уже с двумя сыновьями пришлось отправиться за мужем в Сибирь.

— В Черемхово встретили Петр, родня, свекровь, — улыбается Нина Егоровна. — Идем, а все дома черные! Я испугалась, а он успокоил: «Не бойся, внутри они все белые!» Так и правда, привыкла.

Суровое, но родное Приангарье

Уже здесь, в Иркутской области, Федоровы родили дочь Ангелину, построили дом. Работы было много — преуспевающие совхозы и колхозы, съезды, заседания. В 1959 году Нина Егоровна с детьми отправились в Братск, снова за мужем: того направили работать в леспромхоз.

— До затопления страшной бедой была мошка, — до сих пор с ужасом вспоминает пенсионерка. — Чтобы выкопать пару кустов картошки, все завязываешь — рукава, штанины, и идешь в огород; зашелестит ботва — и мошек поднимается стая! Бедные коровы паслись только ночью, а днем лежали по домам. Затопление водохранилища стало спасением. А рыбы сколько! Хоть руками лови! Сын пойдет, возьмет удочку с семью крючками — все с рыбой.

Муж Петр работал в Узбеклесе, семья переехала в Ташкент. Уже после его смерти, на пенсии, Нина Егоровна решила переехать на Украину: общалась с друзьями, писала картины. Но перестройка и нестабильность в 90-х годах заставила ее вернуться в Приангарье, поближе к детям, внукам. В свои 97 лет она прекрасно помнит все, что случилось за этот длинный, опасный и полный переживаний век. На здоровье не жалуется.

— Подруги говорят: сходи к врачу, оформи инвалидность. А кто мне ее даст, когда я неплохо себя чувствую? — шутит Нина Федорова. 

На прощание она заметила, что могла бы много чего про свою жизнь рассказать, но тогда и одной книги не хватит.

Метки: Жизнь, Иркутск