Ангарчанку Валентину Черкашину называют сосудом истории

Если рассказать о Валентине Михайловне хотя бы то, что она преподавала сольфеджио братьям-гармонистам Заволокиным в Новосибирском культпросветучилище, уже это было бы по меньшей мере любопытно нашим читателям. Однако биография этой ангарчанки, отметившей в августе 80-летие, куда как увлекательнее. Сосудом истории называют ее родные.

Валя — старшая дочь в семье байкальского капитана Михаила Черкашина, и родилась она в Нижнеангарске. В первый класс пошла в поселке Порт Байкал в год, когда началась война. После Победы отец, когда-то служивший на ледоколе «Ангара», ходил по Колыме, доставляя на материк товары по ленд-лизу, а дети росли в поселке Зырянка — в нескольких метрах от лагеря политзаключенных. Окончив Иркутское музыкальное училище и получив распределение, Валентина руководила самодеятельностью в клубе Усть-Кута — опять-таки бок о бок с «врагами народа». А затем, попав в Новосибирск, на 37 лет преданно отдалась педагогической работе. Почетную грамоту за многолетний труд Валентине Черкашиной вручала министр культуры Советского Союза Екатерина Фурцева. «Меня окружали легендарные личности», — признается Валентина Михайловна.

Валентина, сколько себя помнит, всегда боготворила отца — Михаила Васильевича Черкашина, доблестного капитана, сильного и доброго.

— Мама, малограмотная женщина, могла нас и полотенцем хлестануть, если не слушались. Папа звал ее за характер «мой сухопутный капитан» — она была домовитая, родила восьмерых детей, троих похоронила. На Колыме, в Зырянке, завела кур, поросят, кормила бесконвойных заключенных, которые бывали в доме, — рассказывает Валентина Михайловна. — Но, когда из рейда возвращался папа, для нас наступала полная расслабуха. Он играл на гитаре, гармошке: заваливался с инструментом на широкую кровать, мы все собирались вокруг него и пели.

На флоте простой манзурский паренек Михаил Черкашин начинал матросом.

— Я даже помню, где на ледоколе «Ангара» располагалась папина каюта, на верхней палубе, — говорит моя героиня. — Он ходил на знаменитом корабле в 1930-е, дослужился до помощника капитана. В нашем семейном архиве сохранилась фотография, где сестра лет пяти стоит в бескозырке, которую ей папа купил, за спардек ухватилась...

— В Порту Байкал в войну кораблей было много, а обслуживать некому, — продолжает рассказ Валентина Михайловна. — Из взрослых мужчин, кого не забрали на передовую, остались только мой папа по брони и 70-летний капитан, которого вернули на флот с пенсии. Остальная команда — 16-летние мальчишки. И вот с такими желторотыми юнгами приходилось перевозить вооружение и продукты, эвакуированных переправлять. К тому же в то время в поселке был расквартирован большой дивизион: сюда доставляли детали торпедных катеров, собирали их (возглавлял работу брат моего папы — дядя Вася, механик, изобретатель высшего класса), затем катера погружали на железную дорогу — и на фронт.

Самой Вале, когда началась Великая Отечественная, было 7 лет.

— На станции Порт Байкал, в пакгаузах — складах под крышами, где хранились рыба, соль, сплошь лежали эвакуированные, — такие картины сохранила детская память Валентины. — Вдоль многочисленных путей, под самые горы, натягивали что-то типа брезентовых палаток, и там тоже лежали беженцы. Потом людей распределяли по домам в Порту и Листвянке или везли дальше, в основном на север — в Нижнеангарск, Баргузин. Это были белорусы, молдаване, украинцы, татары с Волги.

Прямо на уроках Валя не раз падала в обморок от голода. В надежде найти хоть что-нибудь поесть дети, жившие у озера, часто бродили по колено в ледяной байкальской воде — поднимали камни и вилкой охотились на прибрежных широколобок.

Везло не всегда…

Но, несмотря на лишения, школьные занятия не прекращались. Кстати, школа в поселке Порт Байкал, где до четвертого класса сидела за партой Валентина, стоит до сих пор. Учебному заведению, возведенному на средства императора Николая II при строительстве Транссибирской магистрали, перевалило за 100 лет.

— Я не могла получать тройки, мне было стыдно, — Валентина Михайловна вновь обращается к примеру отца. — Я помнила, какие у папы — а он постоянно учился — стояли оценки в тетрадях. У него был красивый каллиграфический почерк, аккуратность во всем. Позже, оказавшись без учебников, я пользовалась его тетрадями — по математике, геометрии, тригонометрии...

После Порта Байкал Валино образование продолжалось в лагерном поселке Зырянка, и ее учителями стали заключенные. Все — политические, от литератора до физрука: 58-я статья — измена Родине. Кстати, команда капитана Черкашина тоже состояла из одних зэков.

— Но какие это были люди! — восклицает Валентина Михайловна.

И вспоминает, как один из осужденных подарил ей на день рождения полное собрание сочинений Белинского. Однажды, когда капитан Черкашин решил попросить за кого-то из зэков перед начальником лагеря, тот ответил ему: «Михаил Васильевич, тут каждого второго надо выпускать — у нас все замечательные...»

Вообще, на Колыму сразу после войны, невзирая на семерых по лавкам, Михаила Черкашина с семьей отправили по приказу — как коммуниста.

— Америка продолжала посылать по ленд-лизу одежду, консервы, маргарин, муку — надо было переправлять на материк, — объясняет Валентина Михайловна. — До места мы добирались много суток: до Владивостока поездом, далее до Находки, в Совгавань, проехали все приморское побережье, потом оттуда морем в Южно-Сахалинск, обогнули Курильские острова и вошли в бухту Нагаево. Из этой бухты очень сложные трассы до Колымы: винтообразные горы, пропасти… Передвигаясь на крытой брезентовой машине, страху мы натерпелись! От Верхнего Сеймчана, речного порта в верховьях Колымы, трое суток шли на колесном пароходе до Зырянки.

На берегу нас встречала толпа заключенных. Помню, дождик моросил — промозглый, нудный, а у них на головах даже башлыков не было: просто обыкновенные кули, которые они согнули углом и накрылись кое-как: ждали, чтобы разгружать баржу с грузом, которую тащил наш пароход. Вдруг папу, находившегося на палубе, окликнул один из заключенных: «Михаил Васильевич!..» Этим человеком оказался сосед из нашего дома, с Байкала, репрессированный в 1937 году. Они узнали друг друга. Шел 1947-й... Вот такая история...

Дети, в том числе и Валя, конечно, не понимали всего масштаба трагедии, свидетелями которой стали, — они просто жили рядом с ГУЛАГом, располагавшемся в нескольких метрах, напротив их дома.

— Мы часто копошились в огородике во дворе. Через забор заключенные видели и знали нашу семью. Ведут их на работу под конвоем, они кричат: «Валя, маму надо слушать!» Возвращаются — то же самое. Они все семейные разговоры слышали — рядом ведь совсем... А брат, бывало, залезет на крышу, и ему видна вся территория лагеря, его просили бросить покурить. Он заворачивал махорку в газету и из рогатки стрелял, пока охранники не предупредили: будешь продолжать — сам там окажешься.

Метрах в ста от черкашинских окон, не больше, находился карцер, где в муках отбывали наказание «изменники Родины».

— Тогда нас заставляли закрывать внутренние ставни, чтобы мы не слышали их страшных криков, — вспоминает Валентина Михайловна. — Но, вы знаете, я не помню случая, чтобы нас, детей, девчонок, кто-то из заключенных обидел.

Бесконвойным политическим разрешали выходить, общаться с населением. Многие из них устраивались в зажиточных семьях так называемыми дневальными — домработниками. И чтобы кого-то убили, ограбили, изнасиловали — не было такого!

В зыряновском ГУЛАГе Вале спасли жизнь.

— Я занесла в глаз инфекцию, образовался гнойный нарыв. А в поселке только амбулатория. В лагере как враги народа сидели кремлевские врачи. По разрешению начальника меня провели в лагерный лазарет, посадили на колени к отцу, пристегнули ремнями и без всякой анестезии мне сделал операцию вот такой кремлевский доктор. Он пообещал: «Девочка, у тебя больше никогда не будет ячменя». Так и случилось. К сожалению, имени своего спасителя я не знаю.

Музыкальный талант в Вале Черкашиной тоже разглядел политзаключенный — пианист Валентин Павлович Жеребцов

— Его посадили за то, что в день рождения Сталина он отказался участвовать в праздничном концерте, — говорит моя героиня. — Я начала петь в художественной самодеятельности, которой руководил Валентин Павлович. Он занимался со мной вокалом, и именно с его благословения я поехала в Иркутск поступать в музыкальное училище.

Что удивительно, 20 лет спустя, уже работая в Новосибирском культпросветучилище, в новом аккомпаниаторе, присланном к ней на занятия, Валентина Михайловна разглядела своего первого наставника. Узнала, хотя, конечно, он заметно изменился: погрузнел, расстался с кудрявой шевелюрой, которой славился в Зырянке. Педагог и ученица, уже сама к тому времени преподаватель, долго не могли открыться друг другу. «Я сидел в лагере на Колыме» — такие слова боялись произносить вслух. И все-таки однажды, преодолев стеснение, Валентин Михайлович признался: «Да, Валечка, это я...» Потом они дружили до конца его жизни.

Продолжение в следующем номере.

Загрузка...