Абсолютное сходство

Найти время и разобрать наконец эти старые фотографии… Достать альбомы: плюшевые — под бархат, кожзам — под сафьян. Протереть от пыли и все-все разложить аккуратно, подклеить оторванные уголки. Фотографии черно-белые, потом пошли цветные.

И вся их семья — во всем великолепии торжествующего матриархата. Нет, конечно, встречаются там мужчины. У Вали, между прочим, и брат имеется старший, и не какой-то там хлюпик метровый, вполне себе осанистый мужик. Но это можно увидеть, если постараться отыскать, где он сам по себе, а не в толпе любящих родственниц. Вся их родова — прелесть, волевые, строгие лица, прямые спины, сжатые кулаки. И все — финалистки марафона на выносливость. Если у кого-то и мелькнет улыбка, то лучше бы не мелькала — ослепит золотом и железом. Одеты все прилично, строго — кофты, костюмы, жакеты. Даже бусы кое у кого имеются, сережки, ну, прически, само собой, кудрями. И брошки-бабочки, брошки — жуки янтарные, брошки — цветочки эмалевые. И все вместе какая-то педагогическая поэма. Чуть-чуть расслабляются на снимках с детьми — в том, как держать их, детей этих. Чуть-чуть доброты в лицах, а дети уже напрягаются, когда их зажимают увесистыми коленками.

Вот и Валя то тут, то на другой фотографии вроде со всеми, а смотрит в сторону. Вроде даже рукой держится за чей-то подол, а уже отдельно. Ее за эту отдельность от семьи сразу начали презирать и воспитывать. Учили и наказывали: «Посмотри на Таню», «Посмотри на Любу». А Валя, несмотря на все строгости, взяла и отмочила номер — родила ребеночка в неполные 18 лет. Ужас, кошмар и позор семьи. И не признается, зараза, кто отец. Потом ее мать с другими женщинами фамилии все-таки выяснила своими путями имя, отчество, фамилию, адрес подлеца-подонка, понеслись всем колхозом искать справедливости, но встретили их там с прохладцей, даже в дом не позвали, на лестничной площадке пришлось свои претензии этому негодяю конченому высказывать. И ничего не добились. Покричали свое наболевшее, а он развернулся и в квартиру молча ушел, дверь закрыл. Что в дверь стучать? Ну, стучали, пока соседи не пригрозили, что милицию вызовут и их всех упекут по статье за хулиганство.

Так и ушли ни с чем. И не заявлять же самим в милицию? Опять позориться? Тем более что сама Валентина сразу отказалась во всем участвовать.

Так и сказала: «Я не хочу участвовать во всем этом». Конечно, визгу там было и рыданий громких, рыданий и воя, но без слез. Потому что фигушки от них слез дождешься, орут и орут себе, а чтобы поплакать по-тихому, нормально — нет, не умеют. Вздохнули, выдохнули, запрезирали Вальку пуще прежнего, а мать ее как раз зауважали с удвоенной силой и зажили как раньше.

Летом — дача, зимой — ремонт. Весной садим картошку, осенью выкапываем. Продаем излишки. Валю тоже пытались пристроить к семейному бизнесу, а она ни в какую, говорит: «Учиться  хочу». На что встречный вопрос: «А кто, интересно, твоего пацана кормить будет?» А пацан тут же рядом стоит и говорит вдруг шепотом: «Да я же немного и ем, и то в основном в садике». В общем, укорил их ребенок. Этим теткам даже стыдно немного стало. Они постарались, конечно, забыть или вид сделали, что забыли, ничего сами не слышали. Зато взялись мальчика на свою сторону перетягивать. В том смысле, что стали ему внушать мысль, что он-то, может, и ничего — хороший мальчик, но зато мать у него… Такая мать-перемать.

Какие-то они там все психованные. Хотя говорят, что любят и заботятся. Ну, как будто бы любят и как будто бы заботятся. Все обо всех. Если у кого праздник, гулянка мигом собирается. И все тащат, что у кого есть. Холодца наварят, винегрету накрошат. Плюс напитки. Нарядятся в новое и красивое. Стол накроют и фотографируются. А потом еще раз соберутся, чтобы фотографии посмотреть. Как-то Валин брат видеокамеру принес, тоже было всем интересно. Но ее кто-то быстренько раскурочил по неопытности, то ли нажали не на ту кнопку, то ли сел на нее кто-то. В общем, накрылась идея войти в историю с помощью видео. Ничего, фотографии же остаются. Вот она — родова. А Валя при них как детдомовская.

Хотя сходство какое-то есть с каким-то дедом, прадедом. Но такое мелкое — в глаза не бросается. Вот говорят, что прадед ее смеялся так же, как она.

Смеяться же ее не отучили. Ну хотя бы в школе, на улице или в гостях. Не в тех гостях, когда к теткам идут, а когда к подружкам приходит. Тогда Валя смеется. Или комедия смешная — ей тоже смешно. Институт свой она все-таки окончила, несмотря на смешки и презрение окружающих. И на работу по специальности устроилась. Потом у нее было несколько попыток вырваться на волю, вырваться из среды, которая ее конкретно заедала и втягивала со звуком «хлюп». Валя искала, конечно, к кому бы прицепиться, ну, чтобы крепкое мужское плечо. Нашла одного Аркадия. Но Аркадий из семьи служащих. Семья его ни бельмеса не смыслит в садоводстве и огородничестве. И вот этого Аркадия Валентинина родня и так и эдак пыталась пристроить, ну хотя бы поднести что-то тяжелое.

Насчет картофеля хотя бы. А он вот так один раз съездил с ними, а потом на больничном две недели отлеживался. Это кому надо в доме еще одного дармоеда держать? Он же из бедных к тому же. Ну, мать его на периферии болтается, на периферии их дружной трудовой жизни. Мать такая приедет, губки польской помадой с перламутром накрасит, волосы резинкой соберет и сидит в клетчатой юбке. Говорит — оксфордский стиль. А какой там Оксфорд, если они всю жизнь в бараке в предместье Рабочем жили? Они и в квартиру-то нормальную только недавно переехали, тоже в Рабочем, кстати. Как же, Оксфорд. И эта мать тоже как-то по-своему, не вслух, конечно, но осуждала Валентину. За то хотя бы, что она мальчика ее сбаламутила и увлекла. У них ведь с мужем совсем другие были планы и мечты.

Даже подходящая девушка знакомая имелась. А он почему-то с Валентиной связался. И главное — квартиру им не снять, вот хотя бы попробовать отдельно пожить. Не по деньгам, не по силам. Жили поэтому у Валентины. Ужас там был и кошмар. Особенно в выходные, потому что в полседьмого утра побудка — та-ра-ра-рам-та-там! И все дружно — на лоно природы. Какие-то машины грузят какой-то рассадой бесконечной. Какие-то банки туда-сюда вывозят, завозят, какую-то мебель-посуду тягают то на дачу, то с дачи. Тюки с бельем — стирка. В общем, парень умотался. Ему уже не до Валентины, не до ее скрытых красот, поиска хороших качеств характера и достоинств ее верного сердца. Сбежал и не извинился. И сразу разыскал свою ту знакомую девушку и срочно на ней женился. А Валентина осталась при своих. Летом ждем зимы, зимой — лета.

И вдруг она стала замечать за собой, что начала как-то грубо на своего сына покрикивать, какие-то ему постоянно внушения, замечания делать: «дневник покажи», «руки помой», «не так стоишь», «не так сидишь», «стой прямо», «ешь быстро».

И никаких мультиков, никакой собаки, от собаки в доме одна грязь. Была у нее еще одна попытка самой изменить судьбу. Как-то ее мать, не поставив Валентину в известность о том, что у нее какие-то там планы, привела Валиного сына Мишу к Вале на работу, завела в кабинет, толкнула речугу о сволочах, обнаглевших вконец, которые сидят на шее, еще и ребенка своего туда же норовят пристроить. Спич посреди, значит, тишины. Те, значит, за рабочими столами, а эта мать-перемать, у которой крики наболевшей души, высказалась и ушла. А Валентина унеслась рыдать в курилку, пока добрые тетеньки поили мальчика чаем с печеньками. А начальница посмотрела это кино, и так ей стало всех жалко — и Валю, и ее мальчика Мишу, и поэтому она сказала, что вечером после работы они едут за Валиными и
Мишиными вещами и сегодня же переезжают на новое место, то есть к начальнице этой в ее квартиру. Такой у нее случился благородный порыв. Валя чуть ли в ноги ей не кинулась, так благодарила горячо со слезами. В общем, переехали.

Но запала у начальницы ненадолго хватило. Все-таки привыкла она одна жить. А потом еще один блямс случился. Ее сын нежданно-негаданно свалился на голову с горьким рассказом о том, что у него в семье что-то не клеится. А сам выразительно стал посматривать в сторону Валентины. «Не все же такие, — говорит, — скромные и покладистые, правда Валя?» Валя краснеет, стесняется и уходит в комнату, которую им отвели с сыном. А этой женщине, хозяйке, все это зачем — эти драмы? Этот, как же она сказала, адюльтер. Кино смотрят, там им все говорят такими словами. Французскими. И женщина выдвигает Валентине список претензий. И почему-то опять — что придут и сядут на шею. 

Дались им в самом деле эти шеи. И еще интересно — кто у кого где сидел. Потому что за то время, что Валентина там жила, она эту квартирку, изрядно запущенную, отдраила так, что прямо хоть санэпидемстанцию вызывай. Такая чистота, что никакого ремонта лет десять не понадобится. Ну, если эту чистоту поддерживать. А начальнице все равно все надоело: эта женщина, этот ребенок. Был порыв, да весь вышел. Все-таки чужие — они и есть чужие. И ходят не так, даже свет включают не так. Ну и выразительные взгляды родного сына в сторону Валентины — это вообще ни к чему. Короче, пришлось Валентине уходить — и с квартиры, и с работы. Потому что еще и на работе держать? Пришлось сочинить про какое-то сокращение, поэтому: «Лучше уж ты сама — по собственному». И Валентина вернулась в свой дом.

Маманя с родовой, конечно, устроили концерт. Все собрались и спели. А Валентина стояла навытяжку. А мысль одна — за что же это ее мальчик-то страдает? Вот они так выли, тетки эти набежавшие, пока сосед не пришел с нижнего этажа. Оказалось, заехал какой-то новый сосед. Он в дверь позвонил и поинтересовался, что тут у них происходит, потому что, оказывается, собака от их криков уснуть не может. Нанервничалась с переездом, теперь спит плохо. Ну? Каково? — Какая собака, мужик? Ему собака, значит, дороже… его же?

Тетки не могли вспомнить, по какому случаю скандал. Ах да… А этот новый сосед увидел Валю. Сначала увидел, а потом женился. Говорит: «Ты так на мою маму похожа. А Миша — на меня в детстве». И фотографии показывает — женщина с ребенком. Ну вылитые Валентина с Мишей. Абсолютное сходство.

Загрузка...